Чтение онлайн

Наконец весь этот ужас заканчивается. Я веду Дорис в раздевалку, чтобы она взяла там свою накидку, и мы выходим на улицу. Все хлопают в темноте дверцами машин и хохочут. Я помогаю Дорис забраться в машину. Она спрашивает, не хочу ли я вести сам. Дурацкий вопрос. У нас в семье не водит никто. У нас и машины-то никогда не было и, наверное, уже никогда не будет. Отец, по-моему, и в автомобиле-то никогда не ездил.

Услышав мое «нет», она вставляет ключ в зажигание и поворачивает его. Машина почти новая, «бьюик», — последняя модель, ее начали выпускать лишь перед самой войной. Двигатель восьмицилиндровый, очень мощный, но все достоинства сводит на нет эта дурацкая новинка, автоматическая коробка передач. Она позволяет водить машину, даже не зная, что такое передачи и как они переключаются. Отец говорит, что скоро, наверное, выдумают авто, где не надо рулить. Люди будут давить друг дружку почем зря, даже не зная, как это делается.

Дорис оборачивается ко мне. Ее лицо в свете огоньков на приборной панели кажется мягким и нежным, как птенец канарейки. Накидка сползла с плеч, и Дорис выглядит почти голой. Она протягивает руку и включает радио. Должно быть, она его заранее настроила на нужную радиостанцию, а может, даже позвонила туда, чтобы заказать подходящую музыку. Раздается «Серенада Солнечной долины» Глена Миллера. Эта вещь мне по-настоящему нравится, в ней есть внутренняя целостность и полнота, как в песне хорошего кенара.

— Давай прокатимся в Медию. Что бы я ни ответил, мы все равно туда поедем. Скорее всего, она уже там все разведала и даже наметила предстоящий маршрут. Я откидываюсь на спинку и расслабляюсь. Пускай будет, что будет. Похоже, этой ночью она меня все-таки трахнет. Правда, ей нужно вернуться к двум. Светящийся в темноте зеленым циферблат на приборной панели подсказывает, что сейчас без четверти час. Интересно, сколько всего может произойти за один час?

Дорис не слишком-то обращает внимание на то, чему ее учил отец. Она закладывает лихие виражи, гонит вовсю по дороге, где не разъехаться двум машинам, и пролетает под нависающими над самой дорогой ветвями деревьев, растущих уже в Медии, со скоростью никак не меньше пятидесяти миль в час. На прямом отрезке под каменными сводами высокой железнодорожной эстакады она выжимает почти семьдесят. Она такая маленькая, что если кто проедет навстречу, он едва увидит ее выглядывающей из-за руля. Я опускаю глаза, наклоняю голову и пытаюсь сосредоточить внимание на ее крохотных серебряных туфельках, нажимающих то на акселератор, то на тормоз. Интересно, что сейчас делает Перта? Что случится с моим сном, если моя верхняя часть впаяется в бардачок, а место нижней части займет раскаленный восьмицилиндровый двигатель?

Она действительно выбрала укромное местечко. Мы сворачиваем на грунтовую дорогу, такую узкую, что ветки с обеих сторон царапают бока нашей машины. Дорис ничего не говорит, только рулит, пристально вглядываясь в темноту, чтобы не въехать в какую-нибудь рытвину. Все идет по полной программе. Я чувствую себя свечкой на именинном пироге, которую вот-вот задуют.

Мы переезжаем на этой чудовищной машине через небольшой ручей, и дорога заворачивает в никуда: впереди только скалы. Дорис наконец останавливает машину, ставит ее на ручник, выключает мотор и гасит фары. Затем она поворачивает ключ зажигания, чтобы радио продолжало работать. В этой машине есть все. Только вот проезжает на одном галлоне бензина всего миль девять; какого черта эта легковушка жрет, словно грузовик?!

Сперва Дорис просто сидит в машине, держась за руль, будто ребенок, делающий вид, что крутит баранку, в то время как на самом деле автомобиль стоит на месте. Я поднимаю голову и сажусь прямо. Поворачиваюсь к ней и кладу на сиденье согнутую в колене левую ногу. Сейчас что-то произойдет. Кажется, мне будет не слишком удобно.

Дорис залезает с коленями на сиденье. В темноте мне видно, что она оставила туфли внизу, рядом с педалями. Протягивает руку с орхидеей на запястье, чтобы я снял ее.

— Хотелось бы сохранить ее на память. Эти слова она говорит уже в то время, когда я пытаюсь снять в потемках аптекарскую резинку. Она мне помогает, запястье извивается в моих руках, будто змея. Когда я наконец сдергиваю резинку, Дорис берет у меня орхидею и кладет на полочку над бардачком. Я вижу темное увеличенное отражение цветка в изогнутом ветровом стекле, оно кажется мне пугающим. Весь салон наполняется запахом орхидеи.

Я ожидаю, что сейчас произойдет один из тех потрясающих разговоров, которые обычно начинаются со слов: «Я тебе нравлюсь?» или: «Почему ты притворяешься, что я тебе не нравлюсь?» У меня уже было несколько таких. На эти вопросы практически не существует ответа, который не прозвучал бы либо как оскорбление, либо как ложь. Я уже готовлюсь соврать ради великой иллюзии выпускного бала, но мне даже не приходится этого делать. Дорис начинает что-то мурлыкать в такт музыке и клонится ко мне, покачиваясь взад и вперед, словно танцуя. Ах, этот танец в салоне «бьюика» с автоматической коробкой передач! Я обвиваю ее руками и стараюсь возбудиться. Может, если я сделаю это с Дорис, во сне я сумею повторить то же самое с Пертой. Ведь мой сон состоит из тех вещей, которые мне известны.

Дорис смотрит на меня, и мы начинаем целоваться. Это продолжается долго, и все это время мне с трудом удается делать так, чтобы нос не слишком мешал. Затем она раскрывает губы, так что мне приходится последовать ее примеру. Я стараюсь, как могу. Потом она выдыхает мне в рот, а после начинает всасывать этот воздух обратно! Да так сильно, что я чувствую, как против моего желания воздух начинает поступать мне в рот через мои же ноздри! Боже мой! Это она так целуется или старушка Дорис — вампирша, которая крадет чужое дыхание? И только я успеваю это подумать, как она берет и сует мне в рот весь свой язык! Это все равно как засосать здоровый кусок жевачки. Не могу дышать, разве что через нос. И — просто самому не верится — у меня встает! Оказывается, вся эта дурацкая возня очень нравится моему «старому приятелю». Я пытаюсь скрестить ноги, чтобы скрыть это, а может быть, даже пригнуть его или успокоить, но Дорис не обманешь. Она толкает его животом! Стонет и засовывает язык еще глубже. Ее руки перестают меня обнимать, и я уже думаю, что мы, может быть, исполнили свой долг перед его величеством Балом и все закончено, но она приспускает платье, и из него выскакивают пресловутые сиськи. Теперь они смотрят немного в стороны, а не прямо на меня. И выглядят получше, чем те, в журнале «Нешнл Джиогрэфик».

Она откидывается назад, и я смотрю на них: веснушек не видно, во всяком случае, при свете приборной панели.

И тут ко мне приходит осознание того, что я могу. И не только могу, но даже хочу. Я хочу трахнуть Дорис. И в то же самое время я начинаю думать о Перте. Мне хочется, чтобы первой была Перта. Мне хочется, чтобы первой была не Дорис, а моя жена. Дорис никогда не станет моей женой. Все, что я мог бы сделать, — это трахнуть ее вместе с ее сиськами, языком и промежностью, а на фиг мне это нужно.

Дорис еще что-то пытается сделать, но мне уже все равно. Я продолжаю ее целовать, и держу в руках ее груди, и даже слегка их поглаживаю. Дорис тяжело дышит и плачет, но мы ничего друг другу не говорим. Наконец она садится прямо и заправляет груди обратно в платье. Уже скоро два. Мы процеловались почти целый час.

Чтобы развернуть машину, уходит чертова прорва времени. Я выхожу последить, как бы она не зацепила камни. Места совсем мало, а Дорис не очень хорошо ездит задним ходом. Мы дважды застреваем, прежде чем нам удается выехать на дорогу. До ее дома мы добираемся в два тридцать. Интересно, пристрелит ли меня ее бледный седой отец за то, что я почти трахнул его дочь и опоздал на полчаса? Да и машина, похоже, вся исцарапана ветками.

Перед тем как выйти из автомобиля, мы целуемся обычным, не вампирским поцелуем. Дорис спрашивает, встретимся ли мы еще. Конечно, отвечаю я, увидимся в школе. Я вижу ее там каждый день. На уроках геометрии.

Она достает ключ и отпирает дверь. Мать еще не легла и говорит, что отвезет меня домой. Все таксисты и водители автобусов давно спят. Я отвечаю, что живу неподалеку и пройдусь пешком. Та не слишком настаивает. Ей хочется узнать у Дорис все подробности. Интересно, что Дорис ей скажет, а что нет? Кто их знает, этих богачей.