Чтение онлайн

Ну разумеется, никакой реакции. Солидный двадцативосьмилетний юрист выпадал из действительности в своем обычном стиле, разве что руки продолжали теребить брелоки на цепочке от мозеровских часов. После женитьбы Коля отключался от происходящего точно так же, как и до, только причиной была не очередная влюбленность, а недавно родившаяся дочка.

— Коля!

— Да-да, Михаил Дмитриевич, я отвлекся, — встрепенулся Муравский с глупой улыбкой счастливого человека.

— Как избирательная кампания?

— Отлично, восемь встреч, два митинга и два банкета за прошедшую неделю.

Мы выдвинули Колю в Государственную думу по городской курии как наиболее “легального” среди нас, вся его деятельность шла строго в рамках законов Российской империи. Защита арестованных, трудовые споры с фабрикантами, страховые случаи, политические процессы — всем этим занималась юридическое бюро “Правозащита”, взявшее на вооружение лозунг советских диссидентов “Исполняйте свои собственные законы!” Получалось очень неплохо, уже много раз впавший в административный восторг начальник вдруг обнаруживал вокруг себя десант из пяти-шести крючкотворов, щелкоперов и бумагомарак, а чуть позже лишался места или был вынужден компенсировать содеянное тем или иным способом. Щит и весы, эмблему бюро, знали по всей стране, вот и сейчас она красовалась на колиных серебряных запонках. Контора еще и неплохо зарабатывала на купеческих и дворянских недорослях, коих множество подалось в революцию не по убеждению, а ради моды, и почти все они рано или поздно обнаруживали себя в лапах полиции. Были и другие источники дохода, и хоть в составе не было таких ярких адвокатов как, например, Плевако (с которым мы прекрасно работали по кооперативам), это компенсировалось широтой охвата и системным подходом.

Ну и популярность “Правозащиты” была на высоте, причем не только среди рабочих и крестьян, но и среди “кадетской” публики — городской интеллигенции. Вот мы и решили, чего им голосовать за Милюкова да Львова, пусть лучше проголосуют за наших юристов и сейчас в разных городах и весях баллотировалось аж тридцать пять сотрудников Муравского с ним самим во главе.

Вообще, хитрозадая система цензов была построена так, чтобы отсечь от выборов в первую голову самых оппозиционно настроенных — молодежь и неимущих, и дополнена замороченными многоступенчатыми выборами по куриям. Авторы сего дивного избирательного закона предполагали, что это позволит провести в думу в основном состоятельных сторонников, или как минимум не противников самодержавия.

Однако, на каждую хитрую гайку найдется болт с резьбой. Крестьянская курия была почти целиком наша, ее пронизывали ячейки эсеров и артели, во главе “земледельческого” списка шли Савелий Губанов и можаец Василий Баландин, а за ними еще чуть ли не сотня из числа “комсостава” артелей.

Неплохо обстояли дела и в рабочей курии, где агитировали эсдеки, разворачивались разрешенные Манифестом профсоюзы и где мы опирались на Советы уполномоченных. Даже трехступенчатая система выборов оказалась не преградой для грамотно организованного движа.

В городской курии мы к тому же пошли на частные соглашения с кадетами — где-то они сняли своих кандидатов в нашу пользу, где-то наоборот. В нескольких местах мы даже агитировали за наиболее “приличных” кадетов — профессора Вернадского, ректора Московского университета Мануилова, земского врача Шингарева, по старой памяти — за бывшего марксиста Струве.

Только в курии землевладельцев нам однозначно ничего не светило. Но там, как ни странно, было сильное влияние кадетов, поскольку многие некрупные помещики активно работали в земствах и либеральный дух был им вовсе не чужд.

— Господа, прошу к столу, — в приоткрытую дверь вплыла Наталья, Коля вскочил, следом поднялся и я и мы отправились в столовую, где нас уже дожидались за столом Митяй и лаборант Жекулин.

Под закуску и стопку смирновской мы продолжили прерванное обсуждение.

— С выборщиками работаете?

— Обижаете, Михаил Дмитриевич, все как Исполком постановил.

Митька бросил быстрый взгляд на Колю, Наталья подняла брови, а я всем лицом исполнил оторопь. Муравский быстро поправился:

— Мы так, в новомодном духе, называем нашу дирекцию.

Впрочем, Терентий, единственный из сидящих за столом, не посвященный в деятельность Союза Труда, на оговорку не обратил внимания, поскольку был занят второй стопкой водки, а мы перешли к разговорам на менее щекотливые темы. Одного вопроса о дочке было достаточно, чтобы Коля полчаса рассказывал нам о жизни маленького человечка, а после его ухода Наташа, зайдя в кабинет, вдруг спросила меня:

— А ты не хочешь ребенка?

— Хочу. Ты предлагаешь заняться этим прямо сейчас?

— Ты невыносим! — да, дорогая моя, ты не первая женщина, которая мне это говорла.

— Так да или нет? — я прижал Наталью к стене и, сделав самое хищное выражение лица, сгреб ткань платья на бедрах и потихоньку потащил наверх.

— Да, да, да! — чмокнула меня жена. — Но вечером!

И она, хлопнув меня по рукам, выскользнула из комнаты, оставив только легкий аромат цветочных духов.

Возраст, однако имеет и некоторые преимущества, будь я лет на двадцать моложе, вряд ли смог спокойно дождаться вечера…

***

Первые невсеобщие неравные и непрямые выборы в Государственную думу мы выиграли — Союз Труда и Правды провел двести пятьдесят семь депутатов из четырехсот сорока одного. Чтобы не пугать власти, были созданы формально отдельные фракции эсеров, эсдеков, трудовиков и кооператоров. Еще без малого сотня думцев была у кадетов, полсотни у Консервативно-либеральной партии (по моим прикидкам и персоналиям это был аналог октябристов, среди которых неожиданно оказался Карл Петер Фаберже. Да-да, тот самый) и человек тридцать в рядах непримкнувших.

Иначе говоря, власть выборы с треском проиграла, худо-бедно самодержавие могло опираться только на консерваторов, то есть на очевидное меньшинство.

Ну и понеслось. Сразу же после открытия заседаний работа вошла в режим запрос — отказ, законопроект — провал, бюджет — скандал, и это при том, что Думе было запрещено даже думать об изменении основных законов. Ну и кадетские говоруны, дорвавшиеся до трибуны, никак процесс не облегчали. Чисто Съезд народных депутатов в конце Перестройки — крику много, толку ноль.