Чтение онлайн

Лиам устал, ему хотелось отдохнуть у своих бывших братьев в монастыре аббатства, и он пожелал остаться здесь на всю зиму, чтобы молиться и держать пост. Анна же на рассвете следующего дня отправилась вместе со своими провожатыми в Рокка-ди-Тентенано – поблагодарить святую Екатерину за помощь.

Анна стояла у крепости Рокка-ди-Тентекано, подставив лицо теплому сирокко, разметавшему ей волосы. Ветер нес с собой красный песок пустыни, разносил его повсюду, даже воздух слегка окрасился розовым.

Льняная вуаль наполнилась ветром, была, казалось, готова улететь прочь, как когда-то ночная сорочка. Падре, стоящий рядом, видел мокрые от слез щеки. Анна молилась, безмолвно шевеля губами.

В прошлый раз рядом был Бернардо.

Священник смотрел на нее неотрывно, словно боялся выпустить из цепких глаз.

– Когда же вы соизволите преклонить колени? – настойчиво спросил он.

– Когда останусь одна.

– Вы строптивы. Это не доведет до добра. Анна промолчала.

– Покаянная молитва требует коленопреклонения! – повысил голос падре.

– Вы мне мешаете.

Солдаты на вершину горы подниматься не стали, а вот священник, как она ни протестовала, не отходил ни на шаг. Его воля. Анна продолжала молиться.

Вода в Орсии прибывала, угрожая прорвать плотину. Зима была снежной, весной талые воды устремились с Амиаты вниз, и для реки, принимающей потоки влаги, русло стало тесным. У моста поставили деревянные заграждения, солдаты и крестьяне суетились у плотины, укрепляя ее бревнами и бочками с торфом, но шумная вода поднималась неумолимо. Может статься, скоро большая волна накроет долину.

Вокруг открывался бескрайний простор, но Анна и здесь чувствовала себя запертой в комнате с закрытыми ставнями. Одиночество бесконечно. Нет Лукреции. Андрополуса нет. Старик Лиам, наверное, до конца жизни останется в монастыре. И Бернардо нет. Почему он не едет? Неужели только она мечтает о скором свидании?

Его дыхание у самого лица вспомнилось так ясно, что слова покаянной и благодарственной молитвы сменились мольбой о встрече. Губы по-прежнему шевелились безмолвно. Любовь – единственная надежда. Разве она не заслуживает надежды и любви?

Решено: как только Папа Римский отпустит ей грехи, она тотчас отправится во Флоренцию искать Бернардо и найдет его, даже если до этого придется перетаскать все глыбы в мраморных каменоломнях Каррары.

Падре, стоя на краю скалистого обрыва, не сводил с Анны глаз. Что ему до красот природы, до бескрайних просторов долины? Женская красота превыше всего этого. Анна – средоточие прекрасного, но она не желает открыться навстречу, замыкается в свою раковину. Почему? Может быть, виной тому его обтрепанная одежда? Или она подозревает священника в гадких намерениях? Нет же, нет, он полон добрых чувств, а если порой и думает о дурном, то тут дьявольские наущения, а не его собственные мысли. «Но Анна все равно боится», – мрачно подумал он.

Может быть, она заметила скособоченную оливу, которая растет чуть ниже: на ветке веревка с петлей, как раз подходящей для человеческой шеи, – и решила, что эту удавку он приготовил для нее?

Его бросало то в жар, то в холод. Анна смотрела спокойно – и не на него.

– Тебе не горячо, не холодно, – мстительно пробормотал священник. [35]

Каждый раз, когда ветер приподнимал ее вуаль, он видел шевелящийся рот Анны. О чем она молится? Эти пухлые губы цвета возбужденных сосков погубят его.

На скрюченной оливе покачивается под ветром веревка. Затянется на шее – и весь мир скроется за густой вуалью, дрожь берет! И как только ему пришло в голову повеситься? Подошел к дереву, накинул петлю… Нет, это был не он! Нет, все-таки он. И заметил в тот самый миг, когда удавка стала стягиваться, что Анна идет к часовне. Господь отвратил от смертного греха: лучше убить другого, нежели самого себя.

Эти слова священник произнес вслух.

Анна услышала и испуганно взглянула на него. Ага, теперь видишь! Наконец-то! Падре потупился – что тут смотреть-то. Он победил. Он пробудил в ней страх, она трепещет и, значит, будет принадлежать ему.

Анна глядела на падре, а он – на раскачивающуюся веревку. Отличная петля. Если есть виселица, кому-то неизбежно придется болтаться на ней. И пень подходящий. Вон как далеко он отпихнул его от дерева, увидев Анну, идущую к Божьему алтарю, – Господь дал сил, Всевышний не пожелал смерти раба Своего, а повелел следить за отлученной. Священник вновь поднял на нее взгляд.

– Вы что-то сказали? – спросила Анна.

– Лучше лишить жизни другого, чем самого себя, – повторил он.

Рот падре растянулся в улыбку. Мы оба одиноки. У меня есть только ты, у тебя – только я. Пока смерть не разлучит нас, мы будем любить друг друга. Весьма возможно, что недолго.

– Вы говорите загадками, – с тревогой произнесла Анна.

Вот и отлично. Чем загадочней, тем интересней и привлекательней. Обрадованный ее смятением, падре заглянул Анне в глаза и вспомнил, как однажды утром, еще не до конца пробудившись от сна, в котором овладел ею, вскочил с постели и оказался перед собственным нагим отражением – столь уродливым и унизительным, что не смог сдержаться, и зеркало разлетелось на куски. Он тогда оделся и посмотрелся в осколки – совсем другое дело. А теперь его сутану, скрывавпгую от людей безобразие, носит новый приходской священник. И башмаки, и Библию под мышкой.

Гнев на несправедливость этого мира охватил падре. Он подумал: лучше все-таки было бы умереть. Но, помня о намерении подчинить Анну страхом, вслух произнес:

– Лучше убить.

Он перевел взгляд на реку и стал свидетелем чуда – она изменила окраску. Бурное течение обрушило краснозем берегов в воду, и, вспомнил священник, «показалась эта вода красною, как кровь». [36] Подмытые разливом деревья одно за другим рушились в Орсию и мчались к плотине вместе с потоком, несущим волны глины и мусора.