Чтение онлайн

По словам Пассаласа, генерал Клюзере так же мало, как и Трошю, уважает Национальную гвардию и не делает из этого тайны. Этот профессиональный военный,

пестуемый Центральным комитетом Национальной гвардии, склоняется к мысли, что y Парижа столь же мало шансов выстоять против версальцев, сколь и против пруссаков.

– - Да он и не скрывает своих мыслей,-- подчеркивает Пассалас, который по-прежнему продолжает работать y Риго, в бывшей префектуре полиции.-Позавчерa он сказал при свидетелях: "Что касается бардака, который царит в Национальной гвардии, то я никогда не видел ничего подобного. Настоящий портовый бордель, в своем роде совершенство".

Подобные разглагольствования нагоняют уныние на бельвильцев, который хочется видеть все в розовом свете, в лучах Коммуны.

– - Неужели он так сказал? Сказал такое?
– - повторяет ошеломленный Матирас.

– - A ты думалl Если его послушать, то выходит, будто y нас и интендантство, и служба связи -- все никуда не годится, и санитарная служба из рук вон плохо поставлена. Он, Клюзере то есть, говорит, что и неотразимое онародное ополчение", и непобедимая "стремительная вылазка* y него в печенках сидят. Что "военное искусство" -- это он так выражается,-- "военное искусство* как-никак за последние сто лет сделало некоторые успехи.

К тому же новый Военный делегат Коммуны не слишком горячий сторонник выборности военачальников: не понравился ваш приказ -- и вы, уважаемый военачальник, при ближайших выборax полетите к чертям. Следовательно, дисциплину поддержать невозможно, полагает Клюзере, ибо победа достигается обычно в результате ряда не слишком приятных для выполнения приказов.

– - Hy что ж! Koe в чем он правl -- сквозь зубы цедит Марта.-- Каждому хотелось бы командовать, да не y всех это получается... Ой, мужичье чертово, не щипли ты меня!
– - обрушилась она на меня.

Бельвильцы смущенно посматривают на Фалля, a он закуривает свою трубочку-носогрейку.

Предок все не унимается:

– - B июне 48-го Клюзере был награжден лично Кавеньяком. За что? За то, что "захватил y восставших одиннадцать баррикад и три знамени*. Ho когда восторжествовала Империя, наш народный усмиритель не полу

чил своей доли пирога и тогда-то и подался в социалисты, именно из-за этого, a не из-за чего другого! Война для него -- коммерция. Он продает свое искусство тому, кто больше заплатит. Говорят, в Америке северяне дали ему генеральский чин. Hy что ж, это еще можно понять -- y них никого не было... Ho вот что Бакунин ему доверил командный пост в Лионе, хотя бы даже на один день... Кош упрямо повел носом с еще не зажившими следами рубцов:

– - Послушай, старик, мы строим из того материала, какой есть! Не будем злопамятны. Каждый человек вправе избрать для себя другой путь, и уж тем более хороший.

– - A кроме того, y нас есть Домбровский,-- вмешивается Янек, который не любит подковырок в спорax.-- Ярослав -- вот это революционер, настоящий! Он это делом доказал, да и военный опыт y него огромный.

Бельвильцы распрямляют плечи. На этот счет все согласны. Даже Предок считает, что, с тех пор как поляк взял командование в свои руки, все на западном направлении переменилось.

Домбровский, выходец из бедной дворянской семьи, офiщер pусской армии, принимаем учасмиe в полъском воссмании 1863 года. Приговоренный к 15 годам ссылки, бежим из-nod конвоя, когда naрмию ссылъных прогоняюм через Москву, no nymu следования в Сибирь. Добирaемся do Парижа. Bo время осады предлагаем свои услугit Трошю, который омклоняем его предложение. Назначенный Коммуной на самый угрожаемый учасмок, он помещаем свои шмаб прямо в Нейи. Справа от него cmoum со своими часмями его брам Владислав. Домбровскому было могда 35 лем.

Нашему Пальятти при первой встрече с Домбровским не очень-то понравился этот щеголь с его слишком аккуратно подстриженной эспаньолкой; но позднее ему пришлось видеть, как Домбровский прогуливался под пулями, презревопасность. Федераты, следовавшие за изящным поляком под обстрелом митральез, готовы были за него в огонь и в воду.

Дискуссия разгорается с появлением новых посетителей. Люди проходят под аркой отдельными группками, объединенными профессией, ремеслом или родом оружия,

a то и местожительством: тут и извозчики с улицы Map, и газовщики с Ребваля, каменотесы с Американского рудника, рабочие с лесопилки Cepрона, кучерa с Рампоно, паровозные машинисты, мясники с боен Ла-Виллета и даже матросы с канонерок, бросивших якорь y Нового Моста.

Знакомое ржание зовет нас на улицу, нас -- то есть меня и Марту. На тротуаре, y ног Феба, привязанного возле аптеки, с трудом поднимается с земли рослый бригадир и бормочет:

– - Разрази меня гром! Стоило пять лет служить в африканских стрелках, чтобы теперь снова три года месить грязь!

Дозорный собирается вокруг четверки национальных гвардейцев из 137-го батальона и слушает их рассказ о том, как народ сжигал гильотину перед мэрией XI округа.

– - Она, сволочь, никак огню не поддавалась. Не дуб, не осина, имени ему нет, дерево смерти, одним словом, "карающее древо", как его называли.

– - Ух, граждане, -- говорит капрал, -- только ради того, чтобы уничтожить эту гнусную махину, стоило бороться за Коммуну!

B capae, где держали гильотины, федераты обнаружили одну с пятью отверстиями, чтобы одним махом сносить пять голов.

– - Мы такой и не видывали. Нам смотреть было некогда, подожгли столбы, балки -- и все! Старались особенно к ней не прикасаться, уж больно омерзительно. Сволочь!

Подкомимем XI округа обнаружил гильомину вереальцев на улице Фоли-Ренъо, позади мюрьмы Ла-Рокемм. Досмоверно извесмно, что оно, была сожжена перед cmaмуей Вольмеpa под восморженные клики сомен и сомен граждан: смермную казнь!"

Двенадцать рабочих с боен притаскивают тушу быка. Бельвильцы жарят его прямо в кузнице. Барден взваливает себе на спину еще один бочонок вина, чтобы хватило на всех. Это уже третий. Все поют.

Какой-то национальный гвардеец с сединой в волосах ведет возле колонки беседу с нашими кумушками. Он все медлит около пушки:

– - Hy, чем/мы были, скажите, a? До Коммуны. Скотинкой. Рождались на соломе, жили в трущобах. Каждый кусок хлеба был потом полит.

Если не считать кепи, ремня и куртки, вид y него совсем не военный. На нем широченные велюровые штаны, сильно потертые, сплошь в заплатах, можно сказать, из дедовского наследства штаны. Разговаривая, он взмахивает искалеченной правой рукой.