Чтение онлайн

Мы чувствовали себя маленькими, жалкими. Смех этих людей ставил нас на место: мелюзгаl

И тут нас взяла ярость.

Они были толстые, высокие, их было втрое больше, чем нас! За ними стояли тяжесть и сила многих веков, но в нас, маленьких и тощих, было тоже нечто вызревавшее веками: ярость.

Времени много не потребовалось. Мы даже не стали осыпать их ругательствами, слишком многое надо было бы сказать, a нам нужны были все наши силы! Мы бросились на них, стиснув зубы, в гробовом молчамш.

Пружинный Чуб и Торопыга, спрыгнув на землю, схватили пробойник и банник. Они расчищали перед собой пространство, как косари, устрашающе размахивая своим оружием. Родюки и девочки тоже вооружились кто чем мог. С глубоким замогильным уханьем глухонемых Барден, размахивая артиллерийским сошником, одним ударом сбросил на землю красавца капитана.

– - Открывайтеl Открывайте, сволочи!

Это была Марта, стоявшая лицом к воротам. Я и не заметил, как она спешилась.

Послышался злобный смешок, исходивший от четырех теней, которые топтались перед запертыми воротами лицом к Марте.

Выстрел. Согнув колени, одна из четырех теней pухнула головой вперед, три другие возились y замка. Я ощупал сумку: прежде чем вскочить на коня, Марта вытащила оттуда револьвер.

Теперь никто из тараканья уже не смеялся.

– - Все в седлоl -- заорала Марта.

Пушка "Братство" беспрепятственно проехала через широко раскрытые ворота на всем скаку, со всей своей прислугой. Феб вырвался из ловушки, как положено, последним. На ходу я протянул руку Марте, она взлетела на коня движением, которое уже стало для нее привычным. Позади нас слышались стоны, несколько тел корчилось на мостовой, лошадь лежала копытами кверхy, a вполне невредимые господа окаменели на месте.

Мы вернулись в Дозорный задолго до зари. Лошадей отвели на улицу Рампоно, пушку водрузили y арки. Торопыга и Пружинный Чуб первыми стали в караул при "Братстве", y лафета, ибо впредь наша пушка одна ночевать не будет!

Мы решили: о том, что было, никому ни слова, кроме, само собой разумеется, Жюля и Пассаласа. Утром в венскую булочную приковыляла эта скупердяйка Пагишон и среди прочего сказала:

– - Кажется, нынче ночью наше "Братство" отлучалось...

На что Марта ей ответила:

– - A мне кажется, вам, мадам, следовало бы попить липового отвара!

Узнала ли его Марта? Конечно! Не только потому, что он был в числе участников тараканьей засады, но было и еще: .

– - Вспомни, Флоран, тот день, когда провозгласили Республику, a я себе ногу повредила!

Марта напомнила мне про две супружеские пары коммерсантов, которых мы встретили 4 сентября на набережной Ратуши и во время манифестации "друзей Порядка*.

– - Имею честь представить вам,-- насмешливо объявил Пассалас,-господина Мегорде.

– - Да-да, это именно он!
– - торжествующе воскликнула Марта.

Худой, костлявый, кожа y него на лице шершавая, Мегорде был тем не менее весьма состоятельным коммерсантом, дух сытости сидел y него внутри, сквозил во взгляде, он глаз не мог поднять в этом "адском логовище Рауля Риго с его молокососами-разбойниками* -- так, должно быть, он выражался в семейном кругу, сидя за ставнями, задоженными железными брусьями. Он уже от

ветил на все вопросы, все выложил, не переводя дыхания, в страхe думая только об одном: как бы изрыгнуть побольше и побыстрее... И теперь нутро его было опростано и он в изнеможении несколько раз хлопал себя по лбу и, бодро вскрикнув, добавлял еще деталь, еще одно имя, которое приходило ему на ум.

– - Ho вы... меня отпустите, так ведь?

Этими словами завершался каждый его "вклад в расследование дела", как он это называл. Он был весь в испарине от страхa, хотя кожа его оставалась все такой же иссушенной и жесткой. Нестерпимо гнусен был страх под маской понимающей улыбки, этот ужас паяца.

Он дал себя вовлечь, он ведь в политике просто дитя, это был о в первый и, клянусь честью, в последний раз. Все пошло от этих юнцов из Политехнического училища, все они в душе офицерье, можно сказать, от рождения. B уме этих безумцев зародилась мысль, что было бы совсем не плохо умыкнуть y бельвильцев их знаменитую пушку, сыграть с ними шутку в отместку за все! Заметим, впрочем, что они даже не защищались, позволили кучке ребят тут же отобрать обратно пушку...

– - Единственный выстрел был сделан этой девочкой... Этой барышней...

Истинной же причиной их жалкого сопротивления было другое: неожиданность, естественный испуг перед перспективой убийства детей и особенно страх, страх перед возмездием -- одним словом, все тот же страх!

– - Если бы вы пошли на убийство детей, весь Бельвиль обрушился бы на богатые кварталы. Ваша голубая кровь потекла бы по мостовым рекой! И вы это прекрасно понимали!
– - яростно бросал Жюль прямо в лицо этому торговцу-оптовику, поводившему длинным, тонким, почти прозрачным носом.

– - Согласен, господа, согласен. К тому же, если бы они причинили вред детям, мы бы с ними порвали, мы, коммерсанты и именитые граждане, отцы семейств, пользующиеся уважением в своем кругу. Кстати сказать, юный капитан изобразил нам все это предприятие как невинную шутку...

Пассалас задумчиво поскребывал глубокий шрам, пересекавший его лицо,-этот шрам, на наш взгляд, отнюдь его не уродовал. Привыкли, должно быть!

– --- Руководители этого заговорa не просто сорвиголовы,-- произнес Пассалас негромким голосом.-- Они стреляли, они шли на потери в людях, эти господа.-- И подбородком ткнул в сторону пойманного с поличным.-- И они опозорили себя в глазах Парижа, хотя многие двери открылись бы перед ними... И уже немало открылось!

Пока еще не удалось обнаружить ни красавчика капитана, ни студентов-политехников, ни церковников. Арест госдодина Мегорде не мог пройти незамеченным: узнав об этом, прочие навострили лыжи, y них не было иллюзий насчет уважаемого негоцианта. И в самом деле, он дал достаточно улик, имен, адресов, чтобы заполнить досье, по которому сейчас постукивал кузен Жюль, выбивая дробь нетерпения.

– - Ho кто же все-таки столь хорошо осведомил вас о Бельвиле? Из тупика кто-нибудь?
– - грозно вопрошал Пассалас.