Чтение онлайн

При выходе из клуба я в толпе столкнулся HOC к носу с господином Жюрелем. Я собирался было проводить его немного, но он исчез, кинув только:

– - B другой раз, молодой человек, уж иэвини меня.

– - Кто такой?

– - Один неплохой дядька, Мартаl

– - Ты его хорошо знаешь?

– - Да так... Встречал раза два-три.

Ночи осажденного Парижа непроглядно темны, не то что в наших полях, и здесь не услышишь ни голоса лисицы, ни совы, ни соловьиную трель.

Суббота, 24 сентября.

Национальные гвардейцы сегодня впервые в Дозорном тупике были подняты по тревоге. Проходя по аллее Фошер, Жюль и Пассалас заметили световые сигналы, как видно предназначавшиеся для пруссаков. Чесноков, Пливар и другие, в мгновение ока схватив ружья и даже не застегнув поясов, без кепи, бросились к подозрительному дому, обнаружили мансарду с мерцавшей свечой и, взлетев по лестшще, ворвались к мадемуазель Орени. Портниха была в ночной рубашке. Она поставила свечу на подоконник, собираясь выйти по нужде. Другой вины за ней не обнаружили. Никогда эта старая дева не сочувствовала республиканцам и вряд ли исправится.

Воскресенье, 25 сентября.

Сегодня праздник господень, пушки молчат. Церкви полны бретонских мобилей. Погода великолепная.

Стали чеканить пятифранковые монеты с изображением Республики. Вряд ли они заведутся y нас в Дозорном. Повозки, на которых развозили с вокзалов баrаж, реквизированы для нужд санитарной слуясбы. Муниципалитеты роют колодцы.

Понедельник, 26 сентября.

Только что кончил убирать коровий навоз. Подмел мостовую, вымыл ee, лазая буквально между коровьих ног. Потом задал корму и напоил скотину в тупике, включая, конечно, и Бижу. И так каждое утро... Усевшись на дышло нашей повозки, я смотрел, как работает глухонемой кузнец. Его подружка, Пробочка, с обожженным личиком, играла со своей куклой, взобравшись на балки навеса над кузницей.

Барден мастерил мне вилы для уборки навоза. Он голый по пояс, вдеревянных сабо, в грубых тиковых штанах, в кожаном фартуке до щиколоток. Работал глухонемой не торопясь, но ни одно его движение не пропадало даром.

Я стоял и смотрел словно зачарованный, как Барден, наклонялся то к горну, то к наковальне, движения его напоминали ухватки косаря, голова, розовая, яйцевид

1ЯЯ

ной формы, уходила в могучие, холмами выступающие плечи, маленькие, кругленькие, очень живые глазки то приковывались на мгновение к железу, накаливаемому на огне, то возвращались к полосе, ожидавшей молота на наковальне, порой взгляд его отрывался от работы, и в нем светилась вся жившая в этом человеке застенчивость и нежность. Я думал: что способен понять такой Барден в клубных разговорax, в демонстрациях, как воспринимает осаду, войну, пруссаков? Как объясняет он себе все нынешние потрясения, со всей их путаницей и неожиданностями? Каков сейчас внутренний мир глухонемого кузнеца? Он наблюдает то же, что и мы, но он одинокий зритель драмы. Для него наша необъятная трагедия только пантомима, объяснение которой он может искать лишь в самом себе. Ведь не его же неразлучной Пробочке быть ему суфлером. Напротив, если верить Марте, девочка постепенно забывает те немногие слова, которые знала раньше и которые не нужны для общения с Барденом. И сейчас она устроилась на балке и что-то напевает без слов.

За моей спиной обычные шумы Бельвиля. Шиньон в компании кумушек обсуждает полет "Нептуна". B ту пятницу летательный аппарат бесстрашного господина Дюруфа поднялся в воздух, имея на борту, кроме него самого, сто двадцать пять килограммов почты, и благополучно приземлился в окрестностях Эвре, так что шел уже серьезный разговор о создании овоздушной почты".

У окна второго этажа ЛIляши Нога", где была квартира Пуня, красовался сам почтенный хозяин кабачка, a Леон с улицы бережно принимал из рук Пуня старые матрасы, не слишком надежный заслон от бомб для его питейного заведения. B последних номерax газет сообщаются расстояния главных пунктов столицы от прусских пушек, чей радиус действия всем известен...

Я по-прежнему с увлечением следил за неистовой борьбой железа в союзе с огнем против железа... Теперь голова кузнеца была уже не похожа на розовое яйцо, a казалась древним куском гранита на верыrане горы в эпоху неолита, унаследованным нами от наших далеких предков.

Бессмысленный брус металла становился разумным... Вот уже видны зубья, скоро вилы насадят на прочную ясеневую рукоятку.

Кузнец вовсе не дикарь какой-нибудь, совсем наоборот, он владеет самым древним и самым тонким искусствомнашей цивилизации, он умелец... Интересно, научился ли он ремеслу до того, как стал глухонемым? Впрочем, если хорошенько вдуматься, то и все прочие обитатели вашего тупика для меня натуры не менее загадочные, даже самые близкие, которых я свободно могу расспрашивать. Они с удивлением слушают мои даже самые, казалось бы, простые вопросы, явно считая их дурацкими.

– - Скажи-ка, Пружинный Чуб, каков твой идеал?

– - Что? Что ты сказал? Идив...

– - Hy, что ты видишь в своих мечтах?

– - Это ты про сны, что ли? Проснусь -- и ничего не помню.

– - Да ты послушай, ну что ты хотел бы иметь в жизни?

– - Я-то? Хочу всегда, каждый раз, когда голоден, брюхо хорошенько набить да выпить вволю. Как по воскресеньям жрут. Вот как те, с улицы Мишель.

– - A еще чего-нибудь? Hy, скажем, чего-нибудь получше?

– - Ясно, по праздникам побаловаться малость не откажусь.

– - Ты это о чем?

– - Не соображаешь, что ли?

Обеими руками он очертил в воздухе формы роскошного женского тела во вкусе Рубенса.

– - A как же любовь?

– - Это жениться, что ли? Мне, милок, торопиться некуда, успею еще тыщу раз.

– - Нет, не обязательно жениться, просто любить до безумия, обожать девушку...

– - Это как в песнях поется, что ли? Песни-то я любить люблю, но только в башке слова никак не держатся.

Высокие мечты в нашем тупике реют довольно-таки низковато. Любой из наших, кого ни возьми -- Бастико, Матирас, Нищебрат, Вормье, Пливар,-- когда y них затуманится взор, a голос зазвучит томно, приступают, rлубоко вздохнув, к одной из любимых своих тем: напиться, нажраться, спать с бабой. Похоже даже, что все прочее -- только фокусы или же выдумки писак. Когда революционеры в клубах воспевают, наряду с будущим

рабочего класса прогресс цивилизации, счастье Человечества, наши из Бельвиля наверняка понимают это только так: напиться, нажраться, спать с бабой.

Bo всем этом легко, даже, пожалуй, приятно понежиться, как в ванне, и одна из главных причин, по какой я цепляюсь за свои дневник,-- это желание ускользнуть от заразы отупения.

Даже с Мартой мои философские изыскания длились недолго. Ee идеал?

– - Спать на простынях.

– - И все?

– - Да погоди ты! Каждый день. И на чистых.

– - A любовь, Марта?

– - Чего-чего?

– - Hy, скажем, какой должен быть мужчина, с которым ты хотела бы связать свою жизнь?

– - Пусть не пьет.

– - To есть как это?

– - Пусть бывает под хмельком только раз в неделю. Hy и, конечно, по праздникам.

– - И все?

– - A чего тебе еще надо?

– - Hy a если он тебя бить будет?

– - Это уж зависит за что бить.

Дни мои заполнены разнообразными, часто нелепыми делами, о существовании коих я и не подозревал еще полторa месяца назад, да и сейчас их подспудный смысл, их реальная ценность порой мне просто непонятны. Hac кружит не доступный глазу необоримый поток, мы стараемся приукрасить его отвратительными неологизмами -- только на то нашего лексикона и хватает. Мы глухие, немые, слепые игрушки неведомых сил.