Чтение онлайн

– - Что же поделаешь, если он выбрал себе такой способ самоубийства!

Вот и все, что сказал отец. Мама вздохнула:

– - С этой войной смертям никогда конца не будет.

От дяди Фердинана я и узнал последние новости. Емуто можно верить. Париж кипит. С позавчерашнего дня, то есть с 24 февраля -- годовщины образования Республики,-- несметные толпы проходят через площадь Бастилии. Национальные гвардейцы, мобили, стрелки, артиллеристы и члены рабочих обществ под крики "Да здравствует Республикаb украшают цветами Июльскую колонну. Гигантский пьедестал совсем исчез под венками и знаменами с траурным крепом. A Гений, венчающий колонну, держит в руке красный флаг, это какой-то морячок с обезьяньей ловкостью взобрался наверх и сунул знамя ему в руки под восторженный рев двухсот тысяч глоток.

Отец Мартино, вернувшийся с Центрального рынка, принес нам последние слухи, упорно ходящие по Парижу: пруссаки со дня на день войдут в столицу. На обратном пути огородник сам проезжал через предместья, ощетинившиеся баррикадами.

Нет, это сильнее меня...

Предок уже yехал.

ТЕТРАДЬ ПЯТАЯЗамемки, сделанные, дополненные и исправленные в конце февраля -- начале марма.

Площадь Бастилии -- как человеческий океан, куда без передышки втекают новые и новые батальоны. Идут они рядами, строевым шагом, без оружия, впереди военный оркестр, и над ними развеваются знамена с траурной перевязью. Командиры, нацепив красную перевязь, взбираются на пьедестал, чтобы произнести краткую речь:

– - ...Хозяева монополий по-прежнему считают народ рабом!
– -кричит командир 238-го батальона.-- Видно, они забыли, что пробуждение его бывает страшным!

Океан отвечает громогласным: "Да здравствует Республика!" По рукам ходят газеты, где сообщается о том, что завтра пруссаки войдут в город. B промежутке между двумя речами и четырехкратным "ypa" слышна по соседству дробь барабанов, бьющих сбор, a вдалеке -- неумолчный набатный звон колоколов. Все выше и выше вырастает горa цветов. Июльская колонна -памятник Революции -- вся обвита знаменами и флагами, a грушia гражданок в черном водрузила трехцветный стяг с надписью: "Мученикам -женщины-республиканки!"

Какой-то высокий, высохший, как скелет, старик показывает на красное знамя в руках Гения свободы и говорит бледному юноше, своему соседу:

– - Впервые после 48 года оно pеет здесь. Смотри на него хорошенько, мой юный Катон. Какое оно прекрасное! Какое алое! Это кровь тысячи мятежных!
– Старика бьет дрожь. И юношу тоже.

На пьедестале уже следующий оратор, другой капитан, он призывает к единению "парижских сил против торжествующей деревенщины. Национальная гвардия,-- выкрикивает он,-- сама мужественность Парижаl Пусть все батальоны сгруппируются вокруг Центрального комитета*, избранного их ротными делегатами*.

"Да здравствует Республикаb -- гремит площадь Бастилии.

Барабаны бьют поход. Толпа рукоплещет стрелкам в киверax, зуавам в фесках и морякам в синих беретах; вся эта многоцветная толпа вливается в поток кепи национальных гвардейцев, над которыми плывет знамя с девизом: "Республика или смертьb -- это марширует 133-й батальон.

Чуть не стукаясь лбами, трое каких-то подростков и простоволосая девушка слушают студента-бородача:

– - "Политическая страсть! Она дает силу тому, кем целиком завладевает, она оказывает честь тем, кому угрожает. Только честные люди подвержены этой лихорадке, которая бросает их навстречу опасностям, a порой ставит и в смешное положение. Такие не станут тщательно отсеивать боевые призывы или соратников по борьбе, они не останавливаясь идут, идут вперед, прорываются, рискуя даже поранить соседа, и бывает, что в спешке своей навстречу врагу, в жестокой неразберихе схватки дадут оплеухy ничем не заслужившему это человеку, свалят на землю любимого друга, сшибут с ног достойного...*

– - Вот здорово! A чье это?

– - Жюля Валлеса. Напечатано сегодня в "Кри".

– - Дашь мне прочитать?

Девушка упархивает, размахивая газетой над растрепанной головой, хочет показать статью своим подружкам по мастерской или соседкам по дому.

– - Национальная гвардия не признает иных командиров, кроме своих собственных избранников,-- провозглашает новый оратор, убатый капитан, подпоясанный красным шарфом.-- Национальная гвардия протестует против любой попытки разоружить ee и заявляет, что в случае необходимости она будет сопротивляться, применяя оружие!

Гирлянды иммортелей обвивают спиралью всю колонну. Светлоглазый бородатый человек с высоким лбом, кажущимся еще выше из-за густой шапки волос, зачитывает

резолюцию, ee только что приняло в Тиволи-Воксаль с энтузиазмом и пылом общее собрание делегатов Национальной гвардии: "При первом же известии о вступлении в Париж пруссаков все национальные гвардейцы становятся под ружье и сходятся в обычные сборные пункты, дабы немедленно выступить против захватчикаb

– - A сам-то ты кто, краснобай?

– - Эдуар-Огюст Mopo*, сир де Бовьер, тридцати двух лет, мог стать генералом, инженером, партизанским вожаком или трибуном, ныне просто национальный гвардеец 3-й роты 183-го батальона IV округа!

– - A где воевал твой батальон?

– - Девятнадцатого января под Бюзанвалем. Восемь убитых, тридцать раненых, тридцати девяти вынесена благодарность в приказе, и в их числе вашему, гражданин, покорному слуге!

– - Он прав, горожане. Республика не позволит пруссакам маршировать no парижским Бульварам, как в 1815 годуl*

– - Ваша прославленная Республика при последнем издыхании!

– - Ничего, зато народ жив!

Брюзга охотно признается, что был одним из видных членов церковно-приходского совета XVI округа. И с горечыо рассказывает, что правительство объявило сбор в богатых кварталах, ио пи один батальон не отозвался.

– - Hy, я и пришел сюда посмотреть. Я-то не боюсь, могу поклясться!

Тем временем подходят мобили с каптенармусами во главе; они несут огромные венки иммортелей и возлагают их под пение горнов -- это приветствуют новый дар горнисты, стоящие y четырех углов пьедестала. A теперь идет стрелковый полк, это марширует сама армия, встречаемая неистовыми возгласами народа, который течет волной по 6ульвару Бомарше, это зыбь Шароны, это паводок Сент-Антуанского предместья. Ноги сами отрываются от земли, и радость буквально несет тебя, как пробку по воде. Только что я был y Венсеннской пристани, и вот я уже y парапета Арсенала.

Ничего общего с днем моего отъезда: ни тумана, ни сумерек, ни тишины, ни опаски, ни пряток. Ясный день, и повсюду солнце, солнце.

Встречное течение гонит толпу вокруг Июльской колонны. На пьедестале оратор в рабочей блузе пронзительным голосом, долетающим во все концы, восклицает:

– - Завтра немецкая армия вступит в Париж через Елисейские Поля. Пракительство отводит свои войска и очищает помещение Дворца промышленности. Оно забыло только о четырех сотнях пушек Национальной гвардии, установленных на Ваграмской площади и в Пасси. Это наши пушки. Мы сами их купили, на наши собственные гроши! Неужели же мы допустим, чтобы они попали в руки пруссаков?