Чтение онлайн

— Теперь, мужики, надо беречься. Особливо ночью и под утро.

И впервой, не любил того Никифор, зарядил Вепря с вечера.

Ответил на молчаливый вопрос Собинки:

— Хоть и морозно, а сухо. Пороху при хорошо промасленном пыже сырость не грозит. А её опасайся более всего. Она нам, пушкарям, первый враг.

Бесновались, злобились пуще прежнего на правом берегу. Кричали ругательства. Грозили жестокой расправой.

Четвёртая неделя-седмица истекала с того дня, когда вышло на Угру ханское воинство.

И всё то время оно без победы — русские без поражения.

Первая сторожа подле пушки самая лёгкая. Не так спать охота, как под утро. На неё всегда ставил Никифор молодого пушкаря. Собинка тому всячески противился. Обижался.

— Может, мне при вас сделаться кашеваром? — ворчал однажды. — Али портянки стирать?

— Глупый, — отозвался Никифор. — Нам с Герасимом проще одолеть сон. Чего тебя мучить понапрасну? А караулить пушку надобно во всякое время. Она словно бельмо на глазу врагам. Могут удумать любую пакость. Потому в свою сторожу гляди в оба и ушки держи на макушке. Не ровен час, пожалуют нежданные гости.

— Нешто слепой я али глухой, — пожал плечами Собинка. — Разгляжу всадника, хоть и одного, на белом-то снегу. И услышу…

Никифор объяснил терпеливо и без гнева:

— Разве о всаднике речь? Кто его и зачем пошлёт? У басурман другая привычка. Когда надо, ровно тени ползут-крадутся. И стражу кинжалами колют. Охнуть не успеешь, как отлетит твоя душа к господу богу. Я и то дивлюсь, что покуда всё тихо-спокойно. Только обманчива та тишина. И в любой час нежданно может обернуться кровью…

Посмотрел Собинка на реку, выругал себя мысленно: как сам не догадался о главной опасности? Кажись, ума на то большого не надо.

Ничего не сказал Никифору.

Однако первую ночь провёл тревожно. Всё чудились враги, кои то по реке стелются, то вовсе вблизи таятся за деревьями и кустами. И вот-вот с кинжалами своими острыми кинутся на людей, приставленных к грозному Вепрю.

В жар на морозе кинуло Собинку от таких страхов. И разбудил он до сроку Герасима, чем крайне того изумил.

Следующие ночи спокойнее был Собинка. Но сторожу свою нёс теперь без обиды, со тщанием. И с реки, откуда следовало ждать вражеских лазутчиков, не сводил внимательных глаз.

В одну из тех сторож тьмой кромешной всматривался Собинка в сторону вражеского берега. Нет ли какого движения? Вслушивался, не донесётся ли подозрительный звук. Очень уж памятны были ему слова Никифора об ордынской повадке-привычке посылать опасных ночных лазутчиков.

И не увидел — услышал. Словно мышь скребётся у берега, шагах в трёх или пяти от него. Подивился: чёрной зимней ночью — мышь. С чего бы? Вытянул шею. Глядь — к пушке подбирается человек.

Обмер Собинка. Выхватил из-за пояса Евдокимов нож. И, не рассчитывая сил своих, к тому человеку:

— Стой, вражина!

Худо пришлось бы Собинке, будь нежданный гость взрослым, здоровым мужиком. Оказался тот парнишкой его возраста.

Ухватил Собинка незнакомца за грудки. Тряхнул для острастки. Спросил сердито и строго:

— Чего здесь делаешь? Откуда взялся?!

Мальчишка дрожит мелкой дрожью.

— Оттеда… — указал на ордынский берег.

— Русский?

— А какой ещё?

— Пошто пришёл?

Захлюпал мальчишка носом. Потом заревел в голос:

— Едва убёг…

На шум выскочили из землянки Никифор с Герасимом.

— Что случилось?!

— Вот, — подтолкнул своего пленника Собинка. — Мальца поймал. Сказывает, с того берега.

Приказал Никифор:

— Герасим, место Собинки займи. Сейчас разберёмся.

И вместе с молодым пушкарём повёл мальца в землянку.

При свете коптюшки, которую зажёг Никифор, разглядели пришельца.

Лет — Собинкиных. Однако худой лицом и телом тощий. Одет в лохмотья. Ноги тряпками обёрнуты.

Рассказал, всхлипывая:

— В ордынском стойбище — смута. Кони голодные падают. Воины разуты-раздеты. Одни рвутся к русскому берегу. Другие хотят назад. Многие болеют. Нас, пленных, хуже собак держат и не кормят совсем… — И опять заплакал. Теперь жалобно, горько.

У Собинки боевой задор словно рукой сняло. Вспомнил Евдокима. Может, где-то совсем близко маются так же его жена Анюта и дочка Катя. Али нет их в живых совсем?

Спросил:

— А молодую жёнку Анюту с дочкой Катей не встречал, часом?

— Не… — помотал головой парень. — Много там наших. Разве всех упомнишь?

— Эх… — горестно, как никогда прежде, вздохнул Никифор. И Собинке: — А ты хочешь себе другой работы-места! За них кто будет биться? Дядя твой?

Помолчавши, решил:

— Мальца надобно переправить к великому князю Ивану Ивановичу. Авось скажет нужное. Утром же. Есть хочешь? — спросил.

Тот заскулил по-щенячьему:

— Очень…

Накормили паренька, коего звали Андрюшкой. Уложили спать.

Однако отправить в стан великого князя Ивана Ивановича не смогли.

Не успели.

Утром выбрался Собинка из землянки — в морозном тумане плавает всё вокруг. Правого берега реки не видать. Что в десяти шагах на своём делается — разберёшь с трудом. Жестокий мороз дерёт щёки. Хватает за руки. Сквозь старенький Никифоров зипунок прошибает до самого нутра.