Пустошь
Шрифт:
«Панч» медленно катил вдоль отвесного склона. Стало тяжело дышать, в глазах плясали искры, Туран часто сглатывал, морщился и тер лоб. В ушах звенело — неприятно, назойливо. Придерживая руль коленом, он прижал к ушам ладони, но звук только усилился. Звенел воздух и земля под колесами, склоны вокруг — звенело все это необычное место.
Достигнув свободного от камней участка дороги, он повернул на широкую тропу, серпантином огибающую Железную гору. Двигатель натужно гудел, но зудения в ушах заглушить не мог. И как Знахарка с братом изо дня в день выносят это? Или они ничего не слышат? А может, излучение Железной горы усиливает знахарские способности старухи? Но при этом и сводит с ума… Оба старика — люди, мягко говоря, чудаковатые.
Еще два витка спирали, и дорога, немного не дотянув до вершины, стала горизонтальной. Взгляду открылась обширная расселина в склоне. За много лет сюда нанесло земли, на которой выросла трава и чахлый кустарник. Посреди расселины стояла хижина.
Туран нажал на тормоз, увидев обугленные стены, провалившуюся крышу и сломанную изгородь. Раздался выстрел. Пуля ударила в центр лобового стекла между листами брони.
*
По стеклу разошлась паутина трещин. «Панч» встал. Распахнув дверцу, Джай скатился с подножки, отпрыгнул и присел за колесом. Выхватив из кармана револьвер, он прицелился в человека, что сидел рядом с хижиной, но узнал Старика и опустил оружие.
Старик всегда казался ему вместилищем контрастов. Грива седых волос, длинная борода, широкие плечи, крепкая шея, суровое лицо с крупными чертами — и трясущиеся руки, ввалившиеся щеки, неловкие движения…
Хозяин хижины полулежал под обугленной бревенчатой стеной, вытянув ноги. Он держал древнее, как сама Пустошь, ружье с узким раструбом на конце ствола. Когда Туран выскочил из грузовика, руки Старика бессильно опустились, и оружие упало.
— Это я! — прокричал Джай, выходя из-за «Панча». — Сын Бориса-фермера! Старик, слышишь? Не стреляй!
Клетчатая рубаха на груди хозяина потемнела от крови. Бледное морщинистое лицо было обращено в сторону машины.
— Не стреляй! — повторил Туран.
Старик попытался поднять лежащее на коленях ружье, но не смог и прохрипел, вперив в гостя мрачный взгляд:
— Ты… Подойди.
Туран медленно пошел к нему. Отец и Назар рассказывали, что когда-то этот человек много путешествовал, сражался с мутафагами Восточного фронтира и кочевниками, от которых получил прозвище Счина-Ленгу — Воин Пустоши. Хоть руки его и дрожали, Старик все еще оставался отличным стрелком, это он преподал старшему сыну Бориса Джай-Кана первые уроки. Годы и аномальное излучение Железной горы повлияли на психику Счина-Ленгу: он заговаривался, слышал призрачные голоса, Знахарка рассказывала, что иногда брат молчит по нескольку дней…
Его ранили трижды: пулевое отверстие в груди, разрез на левом плече и дырка в бедре. Присев на корточки рядом, Туран на всякий случай повторил:
— Это я, Туран Джай.
От обугленной хижины шел жар. В оконном проеме Туран видел черную, засыпанную пеплом пещеру, в которую превратилась комната.
— Где Знахарка?
— Мертва! — хрипло каркнул Старик.
— Она в доме? Сгорела? Из-за чего случился пожар? Кто в тебя стрелял?
— Там… — Старик попытался показать, но не смог поднять руку.
Привстав, Туран разглядел двоих людей, лежащих на краю расселины, вскинул револьвер и прицелился. Они не шевелились.
— Почему ты здесь? — спросил Старик.
Туран покосился на него и опять уставился на мертвых незнакомцев. Впрочем, незнакомцев ли? Кажется, это… Он сделал в ту сторону несколько шагов. Брезентовые куртки, соломенные шляпы… Багор и Лютый. Это же люди атамана Макоты!
Шакал, Чеченя и незнакомый бандит, — вспомнил Джай. Теперь все сложилось в логичную картину: пятеро бандитов приехали разделаться со Знахаркой и Стариком, сожгли дом вместе с хозяйкой, ранили ее брата, который сумел убить двоих. Выстрелами он не подпустил остальных к себе. Понимая, что ему не жить, трое оставшихся поехали обратно и наткнулись на летунов. Конечно, бандиты не могли упустить такой случай…
— Почему ты здесь? — сурово повторил Старик.
Но зачем Макоте убивать Знахарку, сжигать хижину? Какой вред от безобидных стариков?
— Ты должен быть дома, защищать семью.
Раньше атаман не трогал Знахарку, ведь она лечила и его людей тоже…
— Что? — Туран повернулся к Старику. — Что ты сказал?
Налитые кровью глаза смотрели на него.
…Но еще больше, чем банде Макоты, Знахарка помогала Борису Джай-Кану — она врачевала его батраков и охотников, она…
Челюсть Старика задрожала.
— Трус! Песчаный шакал! Ты не воин! Никогда не будешь им! Ты должен был остаться с ними, защищать ферму…
— От кого защищать? Что ты несешь?! — выкрикнул Туран в морщинистое лицо.
Этим криком он будто добил Старика. Тот захрипел, схватил Джая за воротник, притянул к себе и выдохнул в ухо:
— Не воин — трус!
И умер. Жизнь покинула израненное тело, пальцы разжались, рука упала на землю. Еще мгновение Туран смотрел на Старика, затем бросился к «Панчу».
*
Атаман Макота со своей бандой пришел с запада Пустоши в начале Сухого сезона. Он обосновался в так называемом Дворце, убив часть его обитателей, а остальных заставил служить себе. Макоту интересовали окрестные фермы. Две, хозяева которых сопротивлялся упорнее прочих, атаман приказал сжечь, остальные с тех пор платили дань — отдавали половину урожая. Макота разбогател; недавно он даже отправил в Харьков большой караван мотоповозок с вяленым мясом, шкурами и солеными грибами. Грибы эти выращивали в сырых подвалах Дворца, там же и солили. Говорили, что атаман выгодно обменял свой товар на оружие и боеприпасы.
Макота трижды присылал своих людей на ферму Бориса Джай-Кана. В последний раз тому едва удалось отбиться, да и то лишь благодаря тому, что Борис объединился с соседним фермером, которого звали Ефраил.
Упав за руль, Туран принялся разворачивать грузовик. В узкой расселине сделать это было нелегко. Теперь все стало на свои места: и необычное поведение отца, и желание спровадить сыновей, и запасы в грузовике, и предложение переночевать у Знахарки, и требование зайти к матери… то был прощальный разговор!
Туран вывернул на серпантин. Раньше он не рискнул бы ехать здесь так быстро. Двигатель выл, скрипели рессоры, из-под колес летели мелкие камешки, стучали по днищу «Панча».
Назар, отец, мать… и Мика! Он позволил брату уйти, отпустил — из-за своей жадности, из-за того что хотел заполучить шкурки ползунов!
Грузовик вылетел на Столовую гору, пронесся по склону, повернул. Туран даже не бросил взгляда в сторону холма, возле которого приземлились летуны. Он и думать забыл о железном ящике, спрятанном в корнях дерева, о воздушной битве и опустившейся авиетке.