Пустые времена
Шрифт:
– Все… нормально, они все оплатили, могут забирать, – он очнулся. Он снова здесь. Он повзрослел и теперь живет для того, чтобы продавать оружие убийцам. Убийцам отца. Все они садятся за руль и убивают. Может быть неосознанно, но от этого не становится легче. Макс не знал, зачем им нужна война на дорогах городов, лишь старался пережить еще одну осень. Еще один такой же яркий осенний день, как был тогда, много лет назад.
Старое кладбище на окраине Москвы. Здесь, за пределами мегаполиса можно задержать дыхание, побыть наедине с собой. Здесь воспоминания медленно уходят вдаль по тропинке между могилами, и прощальное осеннее солнце смотрит им вслед.
Освобождение, пусть ненадолго, но все-таки. Вдох-выдох, понемногу.
– Пи-и-во! Рыба! Сигаре-е-е-ты! Соле-е-е-ная рыба! – еще на подходе к станции Вадим услышал надрывные голоса местных торговцев.
Голоса летели вдоль перрона, перемешиваясь друг с другом. Поднебесный гул – голос станции. Торговцы напомнили галок на его дереве: тоже кричат, заглядывая в окна проходящих поездов, затем, как по команде, срываются и мчатся к следующему поезду. Снова кричат, снова замолкают, снова бегут и кричат. И так целый день до последней строчки в расписании поездов.
Яркий осенний день. Солнце прочертило длинные линии наискосок, отражаясь от колес поезда и уходя куда-то в даль, в поднебесье. А они все бегали, суетились, словно под крышей Богов. Крыша Богов – это косые линии прощального осеннего солнца.
Вадиму нравилось встречать и провожать поезда. Он знал, что все люди на свете делятся на две категории. Те, что внутри, за вагонным стеклом, они спешат куда-то, и скорее всего, у них интересная жизнь. Счастливые! И те, что на перроне. У них был лишь этот вечный перрон, пиво и соленая рыба. И дом за полями, и каждый день похож на предыдущий, как черные галки друг на друга на дереве под окном. Поезда стали для Вадима чем-то вроде посланников из другого мира или из мира, где все по-другому. Там, за вагонным стеклом, трепетала и манила к себе жизнь.
– Почему я до сих пор здесь? – постоянно спрашивал он себя. – У перронных торговцев – семьи, дети, и все они хотят есть. Они должны быть здесь. Рыба – их последняя надежда прокормиться. А что держит меня? Каждый год говорю себе, вот продам дом и уеду. Но каждую осень слышу одно и то же: «Пиво! Рыба! Сигареты!»
Рыжая собака ткнулась мокрым носом в ладонь. Это особенная собака – она самостоятельная. У всех собак есть хозяева, или если они бродячие, сбиваются в стаи и стараются жить поближе к людям. Рыжая приезжает на поезде сама, выходит, гуляет по перрону, потом садится в тот, что идет обратно, и уезжает. Даже проводники ее знают, привыкли к ней и никуда не гонят.
И если кто-нибудь когда-нибудь напишет книгу о маленькой тихой станции в захолустье, то главным героем станет именно она – самостоятельная собака.
Об остальных обитателях сказать будет нечего.
По понедельникам в офисе автоконцерна все обсуждали бурно прошедшие выходные. Кто где побывал, кто сколько пропил, проиграл, потратил на женщин. Лишь Макс, пожав плечами, отходил в сторону. Сказать ему было нечего.
Действительно, что тут скажешь, когда целыми сутками клеишь обои.
Обои… Макс посмотрел на белую стену напротив и все понял. Вчера поклеил обои, а они отошли от стен. Звук падающей и сворачивающейся в рулоны бумаги, наверно, и вызвал в сознании денежный листопад.
Осень. Листопад. Он медленно брел по лесу, а с деревьев падали не листья, а доллары, устилая бумажным ковром все вокруг. Он вышел на поляну, а там люди лопатами сгребали деньги в мешки.
«Это листья», – сказал им Макс.
«Нет, доллары», – отвечали они и продолжали собирать свой осенний букет.
«Если что-то и может падать с деревьев, так это листья», – подумал Макс и повернул обратно в город.
Но город был сплошь покрыт деньгами, как воспалившаяся рана струпьями, и все сошли с ума: побросали свои дела и встали на колени. Машины теснили друг друга в пробках, в них охапками грузили доллары. Кто-то даже грузовик умудрился подогнать.
А потом пошел дождь, но люди не замечали его холодных струй, ползая в грязи, хватая грязные деньги грязными руками. И начался хаос. Люди падали от усталости рядом с собранной кучей долларов. Тут же подъезжала фура, ее загружали полностью, подхватывая стога денег вилами и лопатами, и она уносилась куда-то, оставляя бездыханное тело лежать на асфальте. Но денежный листопад не прекращался, он смешивался с дождем, превращая улицы города в бумажную свалку. Обменные пункты снижали курс по секундам, но люди приезжали и приезжали, отдавая чуть ли не три четверти кузова грузовика за доставку к обменнику. Потом и обменники закрылись. И магазины тоже. Начался голод. А деньги, став ненужными, вдруг утратили свое значение. Люди искали хлеб, уныло ступая по тысячам и тысячам долларов грязными сапогами. Сначала били витрины и воровали продукты из магазинов, потом и там вся еда закончилась. Началась охота на голубей и собак. И вот уже кто-то решил поменять на хлеб своего ребенка…
Одна женщина, лежащая на земле, подняла голову и закричала: «Да будут прокляты эти деньги! Все беды от них! Как можно доверять свою жизнь этим жалким клочкам бумаги, которые еще никого не сделали счастливым? Мы должны радоваться тому, что есть, чем кормить детей, и не просить большего».
Кто-то там, наверху, услышал ее слова, и бумага превратилась в снег.
Шел и тут же таял первый снег. И не было ничего красивее на свете, чем ослепительно белый снег на пылающих красных листьях…
Еще один дурной сон, из тех, что снятся, когда засыпаешь и просыпаешься совершенно один.
Кофе показался горьким, с привкусом бумаги, все из-за проклятого сна. И дались ему эти обои! В выходные заняться совершенно нечем, пустота. Нет, неправда. На самом деле его больше ничего не интересовало, все потеряло смысл.
Только одно: каждую пятницу Макс шел в магазин и покупал рулоны обоев. Желтые, голубые, белые, в полоску, в цветочек… – главное не повториться. Он выбирал их так тщательно, словно на века, хотя украшать стены обоям оставалось всего неделю – до следующих выходных. Интересно, что думали о нем в магазине? Что у него шестиэтажный особняк на сто двадцать комнат, и он оклеивает его обоями не только внутри, но и снаружи? Каждая суббота начиналась с издевательств над стенами квартиры. Он, как маньяк, обдирал и клеил, соскабливал и лепил, пытаясь избавиться от запаха прокисшего вина и незнакомых мужчин. Но запах возвращался снова и снова, он жил у Макса внутри, расползаясь при каждом шаге, как неаккуратно зашитая рана.
Мать Макса была настоящей красавицей. Платиновая блондинка с голубыми глазами. Отец безумно гордился тем, что все встречные мужчины сворачивали шеи, когда они втроем шли по улице. А Макс гордился ими обоими, улыбаясь им снизу вверх.
Она начала сильно пить после смерти отца, и глаза ее потеряли цвет.
Маленького Макса часто брала к себе соседка: подкармливала, обстирывала. Мать больше не обращала на него внимания. Часто, приходя из школы, Макс видел незнакомых людей, спящих на полу в коридоре. Мать даже не помнила, кто они и как к ним попали.