Путь Базилио
Шрифт:
— Йы… ю… яюшки… — забормотал бамбук, просыпаясь и вяло шевелясь. — Чип… ты чё ли… жопой сел… ща урою, деф позорный…
Лиса отчаянно дёрнулась — и почувствовала, что деревяшка хрустит. Ещё одно усилие — и она отломилась.
Враскорячку, с острой палкой внутри, лиса метнулась к люку. Бамбук за спиной мычал и пытался ругаться. Потом послышался звон и бульканье — похоже, деревяшкин нащупал заветную посудинку и приложился.
— Скобейда дефная, — досадовал голос за дверью, — ну где же он… а, вот…
В двери заскрежетало. Алиса нырнула в люк.
Глава 28, в которой наш отважный пилигрим достигает, наконец, цели своих стремлений, но обременяется новыми заботами
ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
БОБРУЙСК. Мифический домен, символ социальной справедливости. По представлениям верующих — область где-то на северо-западе Евразии, в которой сохранилась высокая дохомокостная культура, и даже электорат обладает правами на жизнь, свободу и стремление к счастью. Миф о Бобруйске распространён среди электората с IIQ>70, но находящемся в подчинении у авторитетов и регулярно дудолимых ими. См. также Китеж, Куршавель, Тбилиси.
Когда холодные губы почти сомкнулись, кот — последним, отчаянным рывком — всё-таки выдернул проклятый пульт и успел на что-то нажать.
Электрический разряд был такой силы, что с кота посыпались искры. Тварь, напавшая сзади, издала какой-то мерзкий звук, — как пенопластом по стеклу, — и вдруг бабахнуло.
Огромная воздушная лапа ударила кота под лопатки, выбив из лёгких остатки воздуха. Перед глазами мелькнуло небо, и Базилио со всей дури приложило о сугроб. Потом по голове стукнуло что-то увесистое. Кот на секунду отключился, а когда пришёл в себя, лицо его было залито кровью, а вокруг падали куски «ведьминого студня». Один шлёпнулся коту на хвост. Ощущение было такое, будто хвост загорелся или угодил в крепчайшую кислоту. Баз зашипел, извернулся, ударил лазером — ток, наконец, разомкнуло, — и обрубил повреждённую часть. Попытался было прижечь обрубок, но неудачно: обжигающий луч прошёлся вдоль, завоняло шашлыком и палёным волосом. Базилио показалось, что шерсть горит, он отчаянно застучал хвостом оземь, пытаясь сбить пламя, и задел болтающийся на проводе пульт. Опять шибануло током — на этот раз так, что кот вырубился напрочь.
На этот раз сознание возвращалось медленно, неспешно — как всегда после длительного отсутствия. Зрение почему-то показывало длинноволновой диапазон. Там не было ничего, кроме неподвижных теней высотой до неба, полного белёсой рябью. Потом подключилось тепловидение. В поле зрения расплылось зелёно-голубое, где-то слева вспухло красное, горячее — смотреть на него было издалека долго.
Тут, наконец, вернулись осязание и слух. Он лежал на левом боку, под ним было что-то мягкое, а сверху — тёплое. Вблизи веяло жаром, шуршал и потрескивал огонь и тихо звенели струны — кто-то играл на педобирской балалайке, напевая незнакомую песню.
— Солнышко-хуёлнышко [25] , — у певца был высокий баритон, довольно приятный, — реченька-хуеченька, травушка-хуявушка — очень хорошо…
Баз принюхался. Пахло дымом, старой кожей, бумагой, салом и электричеством. Не хватало одного — запаха хозяина дома. Невидимый голос не пах никак. Поэнергичнее втянув воздух, кот различил что-то вроде очень слабого аромата, который мог бы исходить от кого-то живого, скорее тушняка, нежели доширака. Кем бы ни был таинственный певец, он был сделан из мяса. Увы, это было всё.
25
Солнышко-хуёлнышко...
– Первый куплет песни принадлежит Матвею «Козинарху» Козлуеву, остальное дописано Юдиком Шерманом. Я не в восторге от творчества Козлуева, но признаю, что в данном случае оно пришлось в плепорцию.
— Действице-хуействице, жизнюшка-хуизнюшка, счастьице-хуястьице [26] — очень хорошо… — звенели струны.
Кот лежевесно вытянул хвост и тут же ощутил что-то неприятное ниже крестца — как будто там застряла льдинка. Он осторожно подвигал ягодичными мышцами. Льдинка не исчезла и даже стала как будто больше и ощутимо холоднее. Ощущение было, будто в задницу засунута сосулька. Базилио несколько раз сжал сфинктер — нет, ничего не мешало, и тем не менее мёртвый холодок под хвостом никуда не делся.
26
«Действие, жизнь, счастье»– см. Аристотель, Поэтика, 1449 b15. Поэт имеет в виду культовый перевод М.Л. Гаспарова: «Трагедия есть подражание не [пассивным] людям, но действию, жизни, счастью». Трудно с этим не согласиться; согласиться с этим, однако ж, тоже непросто, хотя и по иным причинам.
— Душенька-хуюшенька, правдушка-хуявдушка, боженька-хуёженька — о-очень хорошо… — на этот раз певец как-то особенно поднажал на «о»: похоже, он и в самом деле считал всё перечисленное очень хорошим, и щедро делился обретённым пониманием.
— Фубля, — прошептал Базилио, пробуя голос. С голосом было что-то не совсем то, но не то чтобы фатально.
На всякий случай он попытался включить навигационную систему. Тут же у него закружилась голова: система показывала, что север где-то под ногами, восток южнее, а сам он находится в десяти километрах над уровнем моря. Широту и долготу кот смотреть побоялся и вырубил всё взад.
— Сангхушка-хуянхушка, дхармушка-хуярмушка, Буддушка-хуюддушка — очень хорошо! — певец оборвал песню резким аккордом, сделал паузу, потом добавил короткий наигрыш — «пап-паба — пабадам, пам-пам».
— Пить, — попросил кот, с усилием сводя зрение к видимому спектру.
— А смысл? — осведомился голос.
— Не надо. Пить, — снова попросил кот.
— Правильная постановка вопроса. Сейчас… — что-то звякнуло, потом зашипело так, как будто гусю свернули горло.
Кот тем временем сел, скорректировал зрение до видимого спектра и принялся осматриваться.
Первое, что он увидел — свет, покойно льющийся из высокого окна. Занавеси были раздвинуты, и можно было видеть ветви в тяжёлых снежных шубах и презрительно синеющее небо. Слева виднелась застеклённая дверь, ведущая, сколько можно было видеть, на двор — просвечивало крыльцо, почерневшая доска, угол какого-то сарайчика. С окном и дверью было что-то не так, но кот не мог понять, что именно.
Он покрутил головой и увидел, что сидит на старинной тахте, с ватным одеялом и тощей, продавленной подушкой. Над тахтой висел вытертый коврик с оленями у водопоя. Странным образом тепло и запах дымка шли как раз от ковра.
Сбоку стояла тумбочка — нет, пожалуй, тумба, на ней — склянка тёмного стекла, в которой доживала свой век огромная, багровая в черноту, роза.
Потом в поле зрения вплыл здоровенный стол, наполовину накрытой клеёнкой. Стол был хорош, даже в некотором смысле живописен. Посреди царил-возвышался белый, как айсберг, кусок сала, пронзённый ножом с серебристой рукояткой. Коту показалось, что нож этот он уже где-то видел. Рядом дожидались едоков полбуханки черняшки, банка поняшьей сгущёнки и огромный кривой огурец. Водки не было, и её отсутствие ощущалось почти физически.