Чтение онлайн

Пальцы гнома сжимались все крепче и крепче, но и душащие его руки — тоже. Разум его начала затягивать мгла...

Когда-то он был прикован болезнью к креслу на колесах, но время это ушло и не должно возвратиться. Он может примириться с чем угодно — но не с невозможностью двигаться.

Руки и ноги у него трепыхались бессмысленно и беспомощно.

Никто никогда не будет держать меня против моей воли. Никто никогда.

Не осталось ничего, кроме его пальцев на чужих запястьях — сжимающих, продавливающих плоть и кости этой твари. Ярость бело-голубым пламенем палила мозг, давая мощь пальцам, унося прочь разум. Пробуждался берсеркер — лишь искры не хватало ему, чтоб вырваться.

Хрустнули кости под его ладонью, лапы разжались, Ахира полетел на пол — и услышал, как сталь вонзается в плоть...

...снова, осознал он.

Он уже какое-то время слышал этот звук. Нож, что вонзается в тело. Пока он старался освободиться, Джейсон не переставая молотил тварь ножом.

Ахира поднялся на колени, полной грудью вдохнул дурной воздух. Несмотря на вонь твари, на запах собственных страха и пота, воздух охлаждал горящие легкие и оживлял не хуже ледяного белого вина. Прохлада разливалась по телу, сменяя ярость, возвращая способность мыслить.

Он открыл глаза — Джейсон из всех сил рубил шею твари; из дюжины ран на ее груди хлестала кровь.

Она покачивалась вперед-назад, слишком тупая, чтобы осознать, что уже мертва. Ахира припал на колено, нырнул, ударяя плечом в волосатые мускулистые ноги, сбил тварь наземь, схватил ее за голову — правой рукой вцепился в жесткие, как проволока, волосы, левой ухватился за массивные надбровные дуги — и повернул. Сильно, вложив в рывок все оставшиеся силы. Наградой ему был громкий щелчок.

Вот и все. Тварь дернулась — и обмякла, испуская зловоние. Ахира с трудом подавил рвоту.

Оба они задыхались. Джейсон помог Ахире дойти до окна.

— Что происходит? — спросил юноша.

— Не знаю.

Холодный уличный воздух помог ему прочистить дыхание и мозги — но ответов не принес.

Андреа бросила их, но сделала она это, зная, что они в силах одолеть тварь — орка, гоблина, чем бы она там еще ни была. Гном высунулся из окна, вдыхая вкусный, свежий воздух.

Внизу, на мостках через улицу, лицом к Посольству Фэйри стояла Андреа Белая: на ладони одной, высоко воздетой — Око, в другой — переплетенная в кожу книга.

Ахира окликнул ее, но она то ли не услышала его, то ли не обратила внимания. Она шагнула на узкую улицу — и тут же воздух вокруг нее потемнел, потом сгустился в три черные ленты, которые обвили ее — и медленно, неуклонно стали давить вниз, к земле, на колени, чтобы заставить отступить.

Она опустила взгляд на книгу, шевельнула губами.

Ахира обеими руками сжал подоконник. Во рту у него пересохло.

Несомненно, Андреа была могущественной волшебницей, и Андреа Белая еще и имела достаточно времени, чтобы подготовиться ко всему этому. Но слишком частое обращение к Силе могло свести ее с ума, а Фэйри — это противник, намного превышающий ее по классу. И она знала это. Она не стала запоминать заклятие, которым пользовалась, — она читала его по книге: боялась, что не сможет, неся его в памяти, сохранить разум.

Подняв правый указательный палец и держа Око остальными, Андреа легонько коснулась внешнего уголка правого глаза. Там набухала слеза — дрожала, разрасталась, пока наконец не выкатилась из глаза, скатилась по щеке и вспыхнула, упав на одну из черных лент.

Там, куда упала огненная слеза, лента растаяла, осталась лишь дыра с рваным краем.

Андреа уронила еще одну огненную слезу, и еще, и еще — пока не полился огненный дождь, растворяя ленты тьмы, пока и от них, и от слез не осталась лишь щепотка пепла, которую Андреа, снова делая шаг вперед, просто стряхнула со своих туманно-белых одежд.

...и оказался в мерцающей мгле, стоя коленями на булыжниках. В ушах слышался дальний рев. Я поднялся на ноги. Куда бежать? Справа — я не столько видел ее, сколько ощущал — была стена, но вокруг меня сомкнулся туман, и в других направлениях могла быть и открытая степь, и зияющая бездна.

Господи, Энди, побыстрее там. Было бы очень приятно, если бы меня спасли хоть в последний момент.

Может быть, я сумею взобраться на стену. Если Бойоардо полезет за мной — я смогу прыгнуть на него сверху. Даже вдвое сильнее меня, он не был неуязвим. Если позволит время, я успею взобраться достаточно высоко, чтобы обрушиться на него, сшибить наземь — и если не придавить насмерть, то хотя бы оглушить, пока он не отбросил ограничения плоти, которые сам себе поставил.

Ну да. Размечтался. А еще меня Майской королевой выберут.

Туман поредел — и я увидел вырубленные в стене ниши, все разных размеров. И в первой, прямо у меня перед глазами — пару кроссовок.

Твою мать...

Это были не просто кроссовки. Это были именно мои старые кроссовки. По крайней мере та первая пара, что я запомнил.

Стах всегда предпочитал покупать уцененку, и выбрал пару какой-то фирмы — уж не «Пи-Эф Флаерс» ли? — которые производитель уценил из-за неровной строчки на швах. Неровный шов — чуть-чуть кривоватый, ничего страшного — был на них по-прежнему; как и маленькая потертость на подошве, где кто-то — вероятно, инспектор отдела контроля соскреб марку фирмы, когда кроссовки лишили права носить ее имя.

Та же синяя лента вдоль резиновой подошвы, те же плоские шнурки, чистые и белые, как в тот день, когда они были новые.

Они напомнили мне о быстром-быстром-быстром беге в жаркий летний день, о прыжках через изгороди, о задних дворах, где я крался, и не только тогда, когда за мной гонялся этот проклятый сенбернар, а просто потому, что было мне десять лет, было лето, а бегать, прыгать и красться — этим ты и занимаешься в летний день, когда тебе десять лет.

В следующей нише лежала перьевая ручка с белой точкой на колпачке, настоящий «Шеффер», и я знал, что, возьми я ее и сними колпачок, она начнет писать самыми черными в мире чернилами, потому что именно этими чернилами она писала, когда мамуля подарила мне ее — в тот день, когда я принес свой первый табель с одними четверками и пятерками. Откуда она знала, что я наконец принесу домой хороший табель? Или ручка все время лежала у нее, пока я учился в начальной школе?

Пять пятерок и три четверки, как гласил табель — он лежал в следующей нише и ждал меня.

Рассказ об этом занимает больше времени, чем занял у меня осмотр стены — вряд ли я стоял перед ней больше секунды.

Мой плюшевый медвежонок тоже был здесь: уродливый черно-белый панда, одно ухо оторвано, вместо глаз — стеклянные коричневые пуговки со старого пальто. Он лежал и терпеливо ждал — так же, как всегда лежал в изголовье моей постели.

Медведи — они такие.

Бойоардо говорил о Месте, Где Лишь То, Что Ты Любил, Может Помочь Тебе.