Чтение онлайн

Ром глядел в орущее лицо, как слепой. Глядел – и не видел. Пошел на голос, так бабочка летит на свет. Два, три шага к углу, где сидит на корточках Хавьер, как на толчке. Замер. Застыл.

– А ты! – Хавьер уже кричал в голос. – Ты! Красавец! Чистенький! Ухоженный! Богатенький! В университетах учишься! В Штатах! Знаем, сколько стоит Америка, знаем! Родители небось богатеи русские! Русская проклятая мафия! Весь мир захватила! Все скупила, что только можно! Скромнягой прикинулся! Зачем тебе наша девчонка?! Потому что добрая?! Безропотная?! Потому что мексиканки – во всем мире служанки, да?! Уборщицу захотел?! Прислугу?! Стряпуху бессловесную?! А сам за ее спиной будешь гулять, да?! Ты! Чистюля! Воспитанный огурец! Маменькин сынок!

Подпрыгнул. Взвился с корточек.

Подскочил к Рому.

Ром не успел защититься. Хавьер ударил его – грубо, неловко, неумело, смешно, жалко. Кулаком по лицу. Ром шатнулся. Между виском и скулой вздувался багровый синяк. Сантьяго подшагнул к Хавьеру, взял его за шиворот, как шкодливого кота.

– Ах ты! Гаденыш!

– Не бейте его! – крикнул Ром.

Фелисидад через всю гостиную шла к Рому вслепую, ощупывая воздух руками. Когда она проходила под люстрой – смоляная чащоба ее волос вспыхнула рыжими, алыми искрами.

– Ромито-о-о-о!

Ром поймал ее. Наконец-то поймал.

Пусть изотрется вся ее бабочкина, летучая золотая пыльца. Слишком крепко он прижимает ее к себе. Слишком властно.

Обернулся к Хавьеру. Нижняя губа Хавьера мелко, истерично тряслась.

– Я сам зарабатываю себе на жизнь, – сказал он отчетливо по-английски. Потом по-испански: – Я сирота. У меня все умерли. Все. Я один. Никого нет. Никого.

– Я у тебя есть! – пронзительно крикнула Фелисидад, и у всех заложило уши.

И после молчанья, внутри которого слишком громко тикали настенные часы со старинным маятником, все заговорили враз, закричали, засмеялись, заплакали.

Никто не видел, как в шуме и гаме из виду исчез Хавьер.

Делся куда-то, пропал, утек прочь, как и не было его тут, в углу: человечьей мыши, людской черепахи, голой, без панциря.

Белокаменные старинные здания университета среди зеленых лужаек и кустов магнолий и азалий казались Рому белыми раковинами. Время выбросило их на берег его жизни, и он слушал, как они гудят днем и как молчат ночью.

С приятелями-докторантами он ходил на футбол. Американский футбол отличался от русского. Овальный мяч пинали ногами, но его можно было хватать руками. Гигантский стадион возбужденно гудел – побеждала команда университета. Рядом с Ромом черноволосая девочка жадно ела попкорн, и Ром подумал о Фелисидад.

Он помнил: этим летом ей исполнится пятнадцать, и этим летом она и ее подруги поедут на океан, и там, в красивом ярком платье, она войдет в воду, и вода примет ее, и она станет женщиной.

«Да ведь ты женщиной уже стала, со мной», – думал Ром, и улыбка морщила его губы.

Вечерами он сидел над учебниками, книгами по физике и астрономии, над своими тетрадями: о если бы Фелисидад увидала хоть одну его тетрадь!

«Она бы сказала: легче расшифровать письмена майя, чем понять твои каракули».

Внутри каракулей крылась тайна мира.

Он хотел ее разгадать.

Но не до конца.

Важен путь, а не цель. Важна веревка, а не ее обрыв.

Они писали друг другу письма. Они ночами сидели в чате. Они часами говорили по скайпу. Бледные плывущие лица, россыпи невнятных слов сразу на трех языках – на испанском, английском, русском. Фелисидад написала Рому: завтра я еду на океан, пожелай мне счастья.

Он написал: «Желаю тебе счастья в этот день и всегда».

Потом подумал и добавил: «Со мной».

И он видел, все видел, все это: и отлогий песчаный берег, и ноги вязнут в песке, босые девочки в длинных ярких платьях идут к воде, белый длинный, широкий прибой ласкает песок, вот девчонки уже у воды, и смеются – теплая синяя соль щекочет им ступни и щиколотки, и одна девочка отделяется ото всех, это Фелисидад. Она медленно, раскинув руки, входит в воду, заходит все глубже, идет все дальше, дальше. Ром видит – она уже зашла по грудь, и он хочет крикнуть: «Стоп, дальше нельзя, утонешь!» – но девушки на берегу смеются, и горят под солнцем алые, кирпичные, лиловые, синие, лимонные, зеленые платья, они уже взялись за руки, танцуют, водят на берегу хоровод, а Фелисидад, будто услышав его далекий сдавленный крик, оборачивается, поднимает руки над головой, с рук стекает соленая вода ей на затылок, на черные косы, и кричит: «Я женщина! Я женщина!»

Мокрая, платье облипает ее, выходит она на берег, и, озоруя, валится на песок, и девчонки подбегают и подхватывают ее, несут на руках, как индейскую царицу, и песок в ее смоляных волосах, и песок на зубах, и вода океана стекает с подола платья, и под мокрым шелком – круглый живот, круглая грудь, круглые плечи, женщина, да ведь она же галактика, она вся состоит из круглых, катящихся в ночи и в блеске дня теплых планет, – они необитаемы и обитаемы, мы живем на них, мы умираем на них, мы на них – воскресаем.

Фелисидад вернулась с океана, со своего посвящения в женщины, странно тихая, нежная, молчаливая. «Девчонку как подменили», – думала сеньора Милагрос, исподтишка оглядывая ее: не захворала ли, не утаивает ли чего.

Не разговаривала ни с кем. Молча поела. Рано спать легла.

Перед ее глазами моталась, дрожала синева океана, теплая вода затекала между ног, под грудь, тревожила, обнимала, плакала.

Мать говорила: у воды есть память. Значит, океан запомнил ее? Запомнил ее тело, ее руки, блеск ее глаз? Кто запомнит, кто вспомнит ее душу?

«Ром, ты далеко, Ром».

Поздно ночью, очень тихо, беззвучно, чтобы не разбудить спящую Росу, Фелисидад встала с постели, спустилась по лестнице и вышла в патио – покормить желтого попугая. Попугая в жару выносили в клетке на воздух. Желтая птица покорно и грустно сидела в клетке, клетка моталась на железном крючке, ввинченном в бетон стены. Фелисидад подошла к попугаю, взяла с полочки зерна, насыпала в кормушку. Ветер. Сегодня ветер. И небо ясное. И звезды пылают. Вот клюет попугай зерна. Было зерно – и нет его. Все. У птицы в желудке.