Пять моих собак
Шрифт:
Манюню отмыли. А наутро, расчесав блестящую шерсть, Вася с Андрейкой повели её в охотничье общество.
Вернулись оба, сияя: Манюню отобрали на выставку!
– Значит, она ещё годится для охоты? – удивилась я.
– Ты ничего не понимаешь. У нашей собаки отличные данные для разведения потомства, а охотничье общество крайне заинтересовано в этом! – с жаром воскликнул Вася.
Вот тебе раз! Выходит, рано или поздно нам придётся заняться разведением щенков?
На выставку повезла Манюню я – Вася с Андрейкой были заняты.
Ну и томительный, тяжкий это был день!
Площадь у Курского вокзала была похожа на собачий базар: то и дело подъезжали машины, из них выскакивали распаренные хозяева, следом лезли собаки, иногда по две, по три. Каких только не было: и низенькие кривоногие злые таксы с умными мордами, и звонкоголосые жесткошерстые фокстерьеры, и гладкие, с прямыми, точно хлысты, хвостами пойнтеры, и гончие, и легавые, и лайки с острыми ушами.
Лай, визг, крики, шум, толчея… Очередь у билетных касс, наверно, никогда не была такой громкой и пёстрой. Хозяева отводили собак в сторону, чтобы не погрызлись, хотя все были в намордниках. Торопливо кричали кассиру: «Два взрослых, три собачьих!» или: «Один взрослый, два собачьих!»
Наконец мы втиснулись в переполненный вагон.
«Обыкновенные» пассажиры с сумками и авоськами то громко возмущались, негодуя на собачье засилье, то любезно заговаривали и помогали запихивать псов под скамьи. Какая-то разряженная толстуха требовала вызвать начальника электрички, чтобы запретить «этим отвратительным нарушителям» разъезжать в человеческих поездах. Да, как же, запретишь: по городу уже давно висели афиши с фотографиями собак и приглашениями посетить их выставку!
К самой выставке приехало ещё больше владельцев. Когда мы с притихшей и оробевшей от множества новых звуков и запахов Манюней сошли с поезда, по дороге к стадиону ползла лавина хозяев и собак. Казалось, воздух звенит от лая, хотя то и дело слышалось: «Спокойно!», «К ноге!», «Тихо!», «Назад!..»
Очередь у билетных касс, наверно, никогда не была такой громкой и пёстрой.
Над воротами стадиона развевались яркие флаги. Разноцветные стрелки-указатели поясняли, где какая будет выставлена порода. Владельцы и собаки растекались направо и налево. Вскоре я увидела на одной из боковых дорожек вереницу хозяев со спаниелями на поводках.
Спаниели были чёрные, чёрно-серые, шоколадные, бело-чёрные в пятнах… И только два, на которых я поглядела с завистью – у них уши были много длиннее Манюниных, – оказались похожей масти, серебристо-белой.
– Послушайте, дама! – крикнула мне хозяйка одного из спаниелей. – Ваша, случайно, не Черрина дочка?
– Да, её мать звали Черри…
– Ну так вот, знакомьтесь, – это её отец! Чарли, ко мне!
И она торжественно подвела к Манюне своего серебряного пса.
– Очень приятно, – сказала я, хотя шерсть у Манюни на загорбке при виде родного отца встала дыбом.
Но тут чёрный, подвешенный к столбу рупор прохрипел:
«Спаниели первого разряда – на ринг! Судейская коллегия в составе…» – дальше что-то невнятное.
Хозяйка Манюниного отца выпрямилась и мерным, горделивым шагом удалилась к центру стадиона.
– Скажите, пожалуйста, – спросила я сидевшую рядом прямо на земле женщину с рвущимся к нам бойким коричневым спаниелем, – когда должны вызвать нас? Моей – два года.
– О, это ещё не скоро, успеете намучиться! Вас продержат до вечера. И вызовут не один раз.
– До вечера?
Я и так уже изжарилась на солнце, а бедная Манюня, высунув язык, дышала часто, как посла бега.
– Вы дайте ей попить, – посоветовала хозяйка коричневого спаниеля.
– Но я не взяла воды.
– Вот нате плошку, воды у меня с запасом, целый бидон.
Я напоила Манюню. Она улеглась на траву, коричневый спаниельчик – рядом.
– Смотрите, они подружились! – обрадовалась я.
– Да. Вашу зовут Манюня? Моего – Том.
А Манюня с Томом и правда очень весело обнюхивали друг друга. Потом, вскочив, хоть и были на поводках, затеяли возню.
– Их бы сейчас пустить на волю где-нибудь в лесу… – сказала я, вытирая со лба пот.
– К сожалению, здесь негде. Да и вызвать могут в любую минуту. Ах, вот как раз и вызывают!
Хозяйка нового Манюниного приятеля поспешно ушла. А мы продолжали сидеть. И долго ещё сидели. Эх растяпа, даже газеты я не догадалась захватить от палящего солнца!
Каждый раз, услышав хрип рупора, мы с Манюней судорожно вскакивали, но это, оказывалось, не нам. И на ринг мы с ней попали действительно только под вечер.
Что такое ринг?
Да просто огороженная верёвками площадка в центре стадиона. Судьи степенно восседали за столом. Почти все пожилые, важные такие и чем-то очень похожие друг на друга. А мы – хозяева и собаки – должны были кругами ходить под их строгими взглядами, держа своих питомцев на коротком поводке, у ноги. И я ходила. И держала изнывавшую от тоски Манюню – церемонно, торжественно, как на параде.
Так повторилось несколько раз.
Наконец то же радио объявило результат. Моя измученная Манюня получила скромную оценку «хорошо». А мне от усталости уже было абсолютно всё равно, получит она «великолепно» или даже «очень плохо»…
У Манюни родились щенки.
Их было четыре. Маленькие, толстые, как белые колбаски, они лежали возле матери, и она, поддевая носом, яростно вылизывала то одного, то другого.
Я, Андрейка и Вася, заглядывая сверху, смотрели на щенков как на чудо.
– Они долго будут слепые? А сейчас ничего-ничего не видят? А почему они не сосут? Не умеют? – волновался Андрей – рослый, уже покуривавший тайком Андрей.
– Погоди, не спеши. Они великолепно умеют сосать. Просто наелись. Надо же и матери отдохнуть!
Я осторожно отодвинула от задней её лапы самого маленького щенка, но она, вильнув хвостом, тотчас подобрала его под себя.
– Да оставьте вы их в покое! – зашипел Вася. – Никогда мать не задавит своего ребёнка – это закон природы!