Пятая графа
Шрифт:
Такую вот историю услышал я от отца в ту ночь...
6
Потом родился я. Затем умерла бабушка Варя - что-то там у неё с сердцем случилось, хотя лично я подозреваю, что больше всего её угнетала нелепая, полная странных поворотов история с удочерением еврейской девочки и "благодарностью" за это.
Ни с еврейской, ни с украинской роднёй никто из нас контактов не поддерживал: поступки бабушки и родителей были строжайше осуждены с обеих сторон. Каждый смотрел на ситуацию со своей колокольни. Украинцы говорили о бабушке Варе и об отце: зачем было спасать эту жи... еврейку, то есть чтобы их из-за этого грязью облили?! Евреи говорили о маме: зачем было выходить за Ивана замуж, к чему ложиться с ним в супружескую постель - разве мало, что его с матерью от голода спасли?! При этом каждый по-своему, с обывательской точки зрения был вроде бы прав... и в то же время жесточайшим образом заблуждался! Они ж одного не учитывали: теплоты простого человеческого сердца, простой человеческой любви, которую каждому дано познать хотя бы раз в жизни, да не каждый умеет распознать это святое чувство...
Вот так и получилось, что подвиг (да-да - настоящий подвиг!) "солдатки" Варвары был вроде бы достоин увековеченья в музее Яд-Вашем, но в то же время об этом не могло быть и речи.
А может, сами эти люди и не любили никогда по-настоящему, а?! Потому и думали так, как думали... Помогали тому лишь, кому нужно помочь - так как завтра он тебе руку помощи протянет. Женились только на женщинах своего круга, замуж выходили за нужных женихов.
Жаль мне их, однако.
А бабушка Варя... А что бабушка?! Старая солдатка не требовала абсолютно ничего, никакой благодарности. Видела ее разве что от родителей... Помню бабушку в её родном селе на Черниговщине - туда она после безобразного скандала сбежала доживать остаток жизни. Внешность её представляется мне какой-то туманной, нереальной, зато хорошо помню странную для меня, тогдашнего картину: бабушка Варя сидит на своей кровати - ну, знаете, обычная железная кровать с никелированными шариками на спинках, - а мама с папой по обеим сторонам присели, и каждый опустил голову ей на колени: мама слева, папа справа. Бабушка Варя гладит по голове каждого да приговаривает: "Дiти мої, дiточки..." Вот и вся благодарность! И зачем ей что-то ещё, какие-то другие знаки внимания, когда оба ребёнка, родной сын и названная дочь и теперь вместе с ней? Зачем деревце "праведника мира" в Яд-Вашем, когда у Ванечки и Фенечки-Секлеты в свою очередь - сын, её внук. То есть я...
Да, я был смущён вниманием со стороны жителей деревни и немного обиделся на "товстеньке жиденя" - но я ведь не знал тогда, насколько особенным ребёнком был!
Да, я молчал и не возмущался, когда Герку Хайкина исключали из пионеров - но ведь я был сыном коммуниста, "предательски" порвавшего самое священное достояние - партбилет! А одноклассникам знать об этом было совсем необязательно...
Да, не разобравшись в ситуации, Самуил Львович зарезал мне законную "пятёрку" - но я и с незаконной "четвёркой" поступил в политехнический! Потому что был сыном отца, которому не стыдно было смотреть в глаза жене, не совестно положить цветы на могилу матери. Внуком "солдатки", рисковавшей своей собственной головой и жизнью сына, лишь бы спасти еврейскую девчушку, и не ждавшей за это никакой благодарности.
Да, я блестяще отучился в КПИ, потому что всю жизнь чувствовал за спиной не только горе одинокой матери-вдовы, но и призрачные, немного завистливые, в меру сочувствующие взгляды людей, которым это было не дано: того же Борьки Лернера, уехавшего "за бугор" Герки Хайкина, толпы ненародившихся детей и внуков тех, кто костьми и пеплом лёг в Бабьем Яру...
Да, я до последнего держался в своём НИИ, пытался защитить диссертацию, таскал мимо милиции и рэкетиров полные сумки сигарет, потому что не имел ни малейшего права сдаваться. Потому что где-то на Земле Обетованной доживал последние дни совершенно полысевший, окончательно одряхлевший полковник, в момент прощания плеснувший из солдатской фляги спирт на двоих и приказавший гою Ивану: "Держись, парень..." Не мог я ударить в грязь лицом, сложить на груди лапки и жалобно скуля, уползти в ближайшую подворотню к бомжам. Потому что дряхлый ветеран страшной войны поднял бы на мгновение голову, сверкнул потускневшими глазами и молвил с укоризной: ну, что же ты, сынок, сукой беспомощной оказался, да? Расстрелял бы я тебя перед строем - да жаль, советское правительство пистолет именной в Израиль вывезти не дозволило... Да и бабушка Варя выронила бы знаменитый свой топор - зачем какого-то слабака защищать?!
И вот я тот, кем стал. И сегодняшний день подтвердил, что быть евреем, пусть и галахическим, иногда очень даже полезно. Вот как жизнь иногда поворачивает!
7
Кстати, где-то с месяц тому прелюбопытнейший случай произошёл. Мама Феня позвонила вдруг вечером: срочно приезжай, причём прямо сейчас! Дело безотлагательное. Я только с работы пришёл, устал до чёртиков... Так нет приезжай, и всё! И не вздумай переодеваться! Что поделаешь: зажевал наскоро того, что нашёл в холодильнике - и к матери. Едва порог переступил, не успел ещё спросить, что к чему - как новый звонок.
Оказалось, это какой-то её четвероюродный братец из США прикатил. Мой пятиюродный дядя, значит. Ничего старичок, в бейсболке, сандалиях с носками "от Кардена", в тенниске цветастой и линялых шортах до колен - ну, знаете, как американцы ходят? Это он, значит, уже второй день в Киеве. Семейное предание гласит, что где-то здесь осталась его непутёвая дальняя сестра, вышедшая замуж за гоя, который погиб дурной смертью. Так вот, решив посетить далёкий Киев, где дядя не был уже лет двадцать, наперекор семье он отважился разыскать пропащую сестру Фейгу и оказать ей огромную, по украинским меркам, материальную помощь в размере двадцати долларов! Мелет он, значит, всю эту ахинею и держит свои двадцать баксов в руке. Без конверта, по-простецки этак.
Мама Феня выслушала его спокойно, а потом и говорит: "Ну, что ж это мы на пороге стоим? Пошли на кухню хотя бы..." Только тут пятиюродный дядюшка спросить догадался: а кто этот молодой человек, который с нами? Но когда он узнал, что это сын непутёвой Фейги (а я же в рабочем костюме, даже с галстуком, несмотря на жару), да когда вдобавок мамеле открыла холодильник и выставила оттуда отменное угощение... Короче, тут американский дядюшка окончательно скис, сгрёб со стола свою двадцатку и разочарованно констатировал: врёт семейное предание, и вовсе не бедует эта Фейга, потому что и в самом Нью-Йорке таких кушаний не найти! С тем и ушёл восвояси.
* * *
А вот теперь скажите по совести: имею я право сегодня напиться или нет?!