Пятиозерье
Шрифт:
С другой стороны, днем, вечером, ночью ни малейших проявлений недуга не наблюдалось. Только утром.
Света применила военную хитрость — против себя самой. Попробовала сменить режим — ложиться как можно раньше, с тем, чтобы вставать ночью, задолго до рассвета. Организм бурно воспротивился хитроумному плану. Вечером уснуть никак не удавалось, а после двух ночных подъемов Света на третий раз проспала, не услышала звон будильника, и снова проснулась утром, непонятно где... И — непонятно кем.
Она продолжила свою одинокую войну, настойчиво пробуя разные способы. Выезд на лето в Пятиозерье стал одним из них — неудавшимся.
Смена обстановки не помогла ничему. Записка, адресованная в утро, помогала больше, но по вечерам, когда Света укладывалась, она не раз думала, что листок, белеющий всумраке на ее столе, очень напоминает флаг капитуляции.
А еще — она начала видеть сны. Как ей казалось — чужие...
Самое же неприятное случилось в последние недели, уже в «Варяге». Провалы — пока короткие, небольшие — начались наяву. Днем.
05 августа, 08:12, дорога Каннельярви — Пятиозерье
ЧП случилось на подъезде к Полянам.
Синяя «шестерка» вылетела из-за поворота и взвизгнула тормозами. Остановилась, прочертив асфальт черным тормозным следом.
Пестрая птица, напоминавшая не то курицу уменьшенного масштаба, не то киви (не фрукт, но птичку — национальную гордость новозеландцев) панически метнулась туда-сюда и исчезла в придорожных кустах. Ее отпрыски, вообще не походящие на представителей класса пернатых — нечто пушистое и темно-серое, размером с крупного мышонка — повели себя еще более бестолково. Одни сбежали вслед за мамашей, другие залегли, прижавшись к крошечным выбоинкам асфальта — замерли, свято уверенные, что никому-никому не заметны.
Машина стояла неподвижно.
Кивиобразная курочка подавала из кювета настойчивые сигналы к отступлению. Упрямые малыши подчинялись неохотно, по одному, — вскакивали и катились меховыми шариками к матери.
«Коростели, — подумал человек в черном, провожая их взглядом. — Поздний выводок... Похоже, первый погиб у старки. Неудивительно, если она их регулярно так через дорогу водит... Нехорошо, — подумал он, стронув машину с места. — Нехорошо день начался — чуть грех на душу не взял, мать с дитями не раздавил... Опять зря прокатаюсь. Не будет сегодня удачи...»
Он ошибся — насчет «зря». А насчет удачи — вопрос спорный.
05 августа, 08,24, дорога, поворот к ДОЛ «Варяг»
Железобетонное название лагеря было монументальным.
Внушало. Преисполняло. Восхищало — некоторых. Подавляло отчасти — остальных. Пугало — лиц с ослабленной психикой.
Но — Церетели тут ни при чем!
Не виновен одиозно-знаменитый скульптор в появлении пяти букв-колоссов ВАРЯГ на фоне чего-то странного — не то последней фазы затопления легендарного крейсера экипажем, не то извращенно-бурной радости по сему поводу личного состава японского императорского флота... Зураб Константинович в момент возведения циклопического названия лагеря безвылазно трудился над оформлением других пионерлагерей — в Адлере. За что и был отмечен впоследствии Ленинской премией.
Скорее, Колосс Пятиозерский стал выкидышем фантазии безвестного скульптора-пацифиста, отбывавшего срочную на флоте. И проведшего все три года в тоске, зубовном скрежете и загаженном гальюне (с зубной шеткой в руках)...
Легковая машина проскочила мимо монумента и остановилась. Постояла пару минут. Вернулась задним ходом и свернула на узкую грунтовую дорожку, обозначенную творением монументалиста-гальюнщика.
От шоссе до лагеря — четыре с половиной километра. Напрямик, через лес и мостик из двух бревнышек — гораздо ближе. Многие так и ходили. Машины, понятно, катили в объезд, по капитальному деревянному мосту, переброшенному через Каменку.
Накатанные колеи между сосен, песчаные откосы узкой речки, деревянный мост (надежный, подновляемый каждый год), снова колеи меж деревьев, дорога ползет вверх, и — распахнутые ворота, пустая будочка охранника, наверху, полукругом, те же пять букв — но уже без церетелевских выкрутасов.
ДОЛ «Варяг».
Добро пожаловать.
05 августа, 08:32, ДОЛ «Варяг»
Вернулась она через главные ворота, отметив мимоходом стоявшую рядом с ними серебристую незнакомую машину, похоже, дорогую... В иномарках Света разбиралась плохо.
Лагерь проснулся.
Разноцветные стайки ребят тянулись к столовой, из спортгородка доносились слова команд, перемежаемые взрывами детского смеха — Леша Закревский проводил зарядку в своей обычной манере.
Она перешла с бега на быстрый шаг, приходилось ежесекундно здороваться — ее знал весь лагерь. Отшучивалась от любопытствующих: где, дескать, потеряла Пробиркина? Остановилась и восхитилась уловом рассудительного Димки-Ослика — карасики плавали в пластиковой тюрьме лениво и равнодушно, словно наверняка знали — им всего лишь предстоит подтвердить рыболовные таланты Димки и вернуться обратно в озеро.
...Искупаться Света успела, приходить в столовую взмокшей после пробежки не хотелось. Но на завтрак немного опоздала — и сидеть за столом пришлось в одиночестве. А на обратном пути ей совсем чуть-чуть не удалось разминуться со старшей вожатой; СВ вышагивала откуда-то чеканной поступью кремлевского курсанта, марширующего по Красной Площади.
— Доброе утро, Светлана Игоревна. — Голос у СВ был негромкий и монотонный, но хорошо и далеко слышный.
Света, готовая уже юркнуть на крыльцо одноэтажного деревянного здания, где размещались кружки и игротека, — остановилась и неохотно повернула назад.
...Со времен пионерского детства СВ производила на Свету неприятное впечатление. При виде ее — даже сейчас — возникало чувство подсознательной вины и ощущение неотвратимости наказания, которое за эту вину последует, — при ясном понимании факта, что вины никакой нет, и наказывать ее СВ не имеет ни малейшего права...
— Здравствуйте... — Света запнулась.
Она попыталась было назвать старшую вожатую по имени-отчеству и поняла внезапно, что не помнит ее, казалось, очевидного и давно знакомого имени. Осталось лишь убеждение, что оно, это имя, отлично ей известно — забылись только звуки, какими надо превратить его в слова...