Чтение онлайн

Нет, это было так похоже, что вынести невозможно! Она не сводила с него мило-укоряющего взгляда. Она спрашивала: «Ты почему ж не идёшь? Ведь полдня уже прошло, а ты почему не идёшь?»

Это – наваждение было, это – переселение душ, потому что явно же она стояла тут и ждала Олега. И едва он подошёл, сразу стала спрашивать укорными, но и прощающими глазами: «Не придёшь? Неужели не придёшь? А я ждала…»

Да почему ж он не шёл?! Да почему ж он не шёл!..

Олег тряхнулся – и наддал к выходу.

Ещё он мог её застать!

Он не мог сейчас думать о ней ни с жадностью, ни с яростью – но наслаждением было пойти и лечь к её ногам, как пёс, как битый несчастный пёс. Лечь на полу и дышать в её ноги, как пёс. И это было бы – счастьем изо всего, что только можно было придумать.

Но эту добрую звериную простоту – прийти и откровенно лечь ничком около её ног – он не мог, конечно, себе позволить. Он должен будет говорить какие-то вежливые извинительные слова, и она будет говорить какие-то вежливые извинительные слова, потому что так усложнено всё за многие тысячи лет.

Он и сейчас ещё видел этот вчерашний её рдеющий разлив на щеках, когда она сказала: «Вы знаете, вы вполне могли бы остановиться у меня, вполне!» Этот румянец надо было искупить, отвратить, обойти смехом, нельзя было дать ей ещё раз застесняться – и вот почему надо было придумывать первые фразы, достаточно вежливые и достаточно юмористические, ослабляющие то необычное положение, что вот он пришёл к своему врачу, молодой одинокой женщине, – и с ночёвкой зачем-то. А то бы не хотелось придумывать никаких фраз, а стать в дверях и смотреть на неё. И обязательно назвать сразу Вегой: «Вега! Я пришёл!»

Но всё равно, это будет счастье невместимое – оказаться с ней не в палате, не в лечебном кабинете, а в простой жилой комнате – и о чём-то, неизвестно, говорить. Он наверно будет делать ошибки, многое некстати, ведь он совсем отвык от жизни человеческого рода, но глазами-то сможет же он выразить: «Пожалей меня! Слушай, пожалей меня, мне так без тебя плохо!»

Да как он мог столько времени потерять! Как мог он не идти к Веге – давно, давно уже не идти! Теперь он ходко шёл, без колебания, одного только боясь – упустить её. Полдня пробродив по городу, он уже схватил расположение улиц и понимал теперь, куда ему идти. И шёл.

Если они друг другу симпатичны. Если им так приятно друг с другом быть и разговаривать. Если когда-нибудь он сможет и брать её за руки, и обнимать за плечи, и смотреть нежно близко в глаза – то неужели же этого мало? Да даже и много более того – и неужели мало?..

Конечно, с Зоей – было бы мало. Но – с Вегой?.. с антилопой Нильгау?

Ведь вот только подумал, что можно руки её вобрать в свои, – и уже тетивы какие-то наструнились в груди, и он заволновался, как это будет.

И всё-таки – мало?..

Он всё больше волновался, подходя к её дому. Это был самый настоящий страх! – но счастливый страх, измирающая радость. От одного страха своего – он уже был счастлив сейчас!

Он шёл, только надписи улиц ещё смотря, а уже не замечая магазинов, витрин, трамваев, людей – и вдруг на углу, из-за сутолоки не сразу сумев обойти стоящую старую женщину, очнулся и увидел, что она продаёт букетики маленьких лиловых цветов.

Нигде, в самых глухих закоулках его вытравленной, перестроенной, приспособленной памяти, не осталось ни тенью, что, идя к женщине, надо нести цветы! Это вконец и вокорень было им забыто как несуществующее на земле! Он спокойно шёл со своим затасканным, залатанным и огрузнённым вещмешком, и никакие сомнения не колебали его шага.

И вот – он увидел какие-то цветы. И цветы эти зачем-то кому-то продавались. И лоб его наморщился. И недающееся воспоминание стало всплывать к его лбу, как утопленник из мутной воды. Верно, верно! – в давнем небывалом мире его юности принято было дарить женщинам цветы!..

– Это – какие же? – застенчиво спросил он у торговки.

– Фиалки, какие! – обиделась она. – Пучок – рубь.

Фиалки?.. Вот те самые поэтические фиалки?.. Он почему-то не такими их помнил. Стебельки их должны были быть стройнее, выше, а цветочки – колокольчатей. Но, может, он забыл. А может – это какой-то местный сорт. Во всяком случае, никаких других тут не предлагалось. А вспомнив – уже не только нельзя было идти без цветов, а стыдно – как мог он только что спокойно идти без них.

Но сколько ж надо было купить? Один? Выглядело слишком мало. Два? Тоже бедненько. Три? Четыре? Дорого очень. Смекалка лагерная прощёлкала где-то в голове, как крутится арифмометр, что два букета можно бы сторговать за полтора рубля или пять букетов за четыре, но этот чёткий щёлк прозвучал как будто не для Олега. А он вытянул два рубля и тихо отдал их.

И взял два букетика. Они пахли. Но тоже не так, как должны были пахнуть фиалки его юности.

Ещё вот так, нюхая, он мог нести их, а отдельно в руке совсем смешно выглядело: демобилизованный больной солдат без шапки, с вещмешком и с фиалками. Никак нельзя было их пристроить и лучше всего втянуть в рукав и так нести незаметно.

А номер Веги – был вот он!..

Вход во двор, она говорила. Он вошёл во двор. Налево потом.

(А в груди так и переполаскивало!)

Шла длинная общая цементная веранда, открытая, но под навесом, с косой прутяной решёткой под перилами. На перилах набросаны были на просушку – одеяла, матрасы, подушки, а на верёвках от столбика к столбику ещё висело бельё.

Всё это очень не подходило, чтобы здесь жила Вега. Слишком отяжелённые подступы. Ну что ж, она за них не отвечает. Вот там, дальше, за всем этим развешанным, сейчас будет дверь с её номерком, и уже за дверью – мир Веги одной.

Он поднырнул под простыни и разыскал дверь. Дверь как дверь. Светло-коричневая окраска, кой-где облупленная. Зелёный почтовый ящик.

Олег выдвинул фиалки из рукава шинели. Поправил волосы. Он волновался – и радовался волнению. Как вообразить её – без врачебного халата, в домашней обстановке?..

Нет, не эти несколько кварталов от зоопарка он прошлёпал в своих тяжёлых сапогах! – он шёл по растянутым дорогам страны, шёл два раза по семь лет! – и вот наконец демобилизовался, дошёл до той двери, где все четырнадцать лет его немо ожидала женщина.