Чтение онлайн

Отныне судьба его определена раз и навсегда. Он останется все тем же Рамунчо, «сыном Франкиты», игроком в лапту и вольным контрабандистом, свободным от всего, никому ничего не должным и ни у кого ничего не просящим! В душе его не было больше ни смятения, ни угрызений совести, его больше не пугал этот траурный дом, который покинули мрачные тени, отныне умиротворенные и дружественные…

Горная деревушка на границе. Час ночи, непроглядная чернота, потоки ледяного дождя. У ворот зловеще-темного дома под проливным дождем, среди могильного мрака Рамунчо взваливает на плечи тяжелый ящик с контрабандным товаром. Глухо, словно кто-то касается смычком последних струн контрабаса, звучат команды Ичуа, а вокруг него в абсолютной темноте угадываются фигуры других контрабандистов с таким же грузом на плечах, готовых к ночному походу.

Теперь, более чем когда-либо раньше, эти походы стали смыслом жизни Рамунчо. Особенно в такие облачные и безлунные ночи, когда не видно ни зги и Пиренеи кажутся хаотическим нагромождением гигантских теней. Чтобы собрать как можно больше денег для бегства, он участвует во всех походах, и в тех, что дают приличный заработок, и в тех, где рискуешь жизнью ради сотни су. Обычно его сопровождает Аррошкоа, но не из необходимости, а просто так, забавы ради.

Впрочем, Аррошкоа и Рамунчо теперь все время вместе и даже свободно обсуждают свои планы относительно Грациозы. Аррошкоа привлекает отчаянная дерзость этого предприятия, радость отнять монахиню у церкви и расстроить козни своей мамаши; для Рамунчо же, хотя его еще и останавливают религиозные запреты, осуществление этого плана – его единственная надежда, единственное, ради чего он готов жить и действовать.

Вот уже месяц, как решение принято, и декабрьскими вечерами во время ночных вылазок или в трактире, сидя в стороне от других, они обсуждают способы осуществления этого плана так, словно речь идет о переправке контрабанды через границу.

– Нужно будет действовать очень быстро, – обычно заключает Аррошкоа, – в первую же встречу, которая будет для Грациозы страшным потрясением; ее надо похитить, не дав ей времени ни опомниться, ни задуматься.

– Если бы ты только видел этот крохотный монастырь в Амескете, куда ее отправили: четыре старых монахини и она в одиноко стоящем доме! Ты ведь знаешь, лошадь у меня резвая; как только сестра окажется с тобой в повозке, сам подумай, кто вас догонит?

В тот вечер они решили посвятить в свои планы Ичуа; привычный ко всяким подозрительным ночным операциям, он был бы незаменим в таком деле, а к тому же ради денег Ичуа готов был на что угодно.

Местечко, куда они отправляются сегодня за обычным контрабандным товаром, называется Ландошкоа и находится в десяти минутах ходьбы от испанской границы. Старый, одиноко стоящий трактир, едва в нем гаснет свет, становится похожим на разбойничий притон. В тот момент, когда они выходят через заднюю дверь, трактир полон испанских карабинеров, которые запросто перешли границу и сейчас весело сидят за бутылкой, распевая песни. Хозяйка, которая в курсе тайных ночных проделок, весело говорит по-баскски людям Ичуа:

– Все в порядке! Они все пьяны, можете идти!

Идти! Это проще сказать, чем сделать! Дождь сразу же вымочил их до нитки, и, несмотря на палки с железными наконечниками, ноги скользят в липкой грязи отвесно спускающихся тропинок. Непроглядная темень. Они не видят друг друга и вообще ничего не видят, ни домов деревушки, вдоль которых идут, ни деревьев, ни скал. Они идут, как слепые, на ощупь, спотыкаясь, под оглушительную музыку дождя.

Рамунчо здесь впервые, он совершенно не знает этих козьих троп, по которым они пробираются; он то и дело цепляется своим ящиком за что-то черное, что оказывается ветками буков, скользит, теряет равновесие, с напряжением удерживается, втыкая наугад свободной рукой свою железную палку. Аррошкоа и Рамунчо идут последними, по запаху и по звуку определяя местонахождение товарищей, да и то с трудом, потому что веревочные подошвы контрабандистов производят не больше шума, чем пробирающиеся сквозь чащу волки.

Пятнадцать контрабандистов, растянувшись на пятьдесят метров, пробираются сквозь плотный мрак, окутывающий горы, под непрерывным ночным ливнем. В ящиках, которые они несут, ювелирные изделия, часы, цепочки, четки, завернутые в клеенку тюки лионского шелка. Далеко впереди идут двое с менее ценными товарами; это разведчики: в случае засады они вызовут на себя огонь карабинеров, а потом, побросав товар, скроются. Хотя шум дождя заглушает все звуки, они тем не менее говорят шепотом.

Тот, кто идет впереди Рамунчо, оборачивается и предупреждает его:

– Впереди река, – да ты и сам слышишь, она грохочет сильнее, чем ливень, – ее надо перейти.

– А! Перейти? А как, вброд?

– Нет, здесь глубоко. Иди прямо за нами, тут через нее перекинут ствол дерева.

Двигаясь вслепую, на ощупь, Рамунчо находит этот ствол, мокрый, скользкий и круглый. Он идет по этому обезьяньему мосту с тяжелой ношей на плечах, в то время как под ним бурлит невидимый поток. Сам не зная как, в непроглядной темноте, оглушенный грохотом реки и дождя, он все-таки преодолевает это препятствие.

На другом берегу нужно продвигаться еще более осторожно и бесшумно. Горные тропинки, опасные скользкие спуски в гнетущей темноте ночного леса, все это внезапно кончилось. Они вышли на какую-то равнину, где ноги вязнут в размытой дождем земле. Туфли на веревочной подошве, привязанные тесемками к их сильным ногам, с чавканьем и плеском ступают по болотистой почве. Напряженно вглядывающиеся в темноту кошачьи глаза контрабандистов смутно различают впереди какое-то свободное пространство, ветки больше не бьют по лицу, лесная чаща осталась позади. Дышать стало легче, да и идти, не спотыкаясь на каждом шагу, менее утомительно…

Но внезапно издали доносится лай собак; контрабандисты останавливаются и замирают, словно каменные изваяния, под проливным дождем. Они стоят так четверть часа, молча и неподвижно. Струи дождя проникают за ворот и, смешиваясь с потом, стекают по груди и спине. Они так напряженно вслушиваются, что у них начинает шуметь в ушах, и они слышат, как пульсирует кровь в висках.

Впрочем, им нравится это напряжение всех чувств, неотделимое от их ремесла. Оно дает им какую-то почти животную радость, удесятеряя их физическую силу, пробуждая в них древние инстинкты, пришедшие откуда-то из первобытных времен, зов лесов и джунглей. Понадобятся еще века смягчающего воздействия цивилизации, прежде чем исчезнет вкус к опасным неожиданностям, который детей заставляет играть в прятки, а взрослых влечет к военным перестрелкам, засадам или рискованному ремеслу контрабандистов.

Тем временем сторожевые псы успокоились и замолчали, а может быть, просто их чуткий нюх уловил какие-то новые запахи. Ничто больше не нарушало бескрайнюю, но все-таки тревожную тишину ночи, которую каждую минуту мог взорвать лай четвероногих стражей. Раздается приглушенная команда Ичуа, и они снова двигаются в путь по залитой мраком равнине. Они идут медленно и нерешительно, пригибаясь и приседая, с осторожностью диких зверей, которым грозит внезапное нападение.

Похоже, что Нивель уже рядом; ее не видно, потому что не видно вообще ничего, но ее слышно, и вот уже ноги с шорохом цепляются за какие-то длинные и гибкие стебли – прибрежные тростники. Это Нивель, по которой проходит граница; ее придется перейти вброд по выступающим из воды скользким камням, перескакивая с одного на другой, несмотря на тяжелый груз за спиной. Но сначала надо немного передохнуть, собраться с мыслями и проверить, все ли на месте. Они тихонько считают – все тут. Лежащие на траве ящики для привычных глаз контрабандистов кажутся более светлыми пятнами, в то время как человеческие фигуры вырисовываются длинными прямыми силуэтами, еще более черными, чем непроглядная пустота равнины.