Рассказы
Шрифт:
Шел, топтал невесомую декабрьскую порошу, пытаясь нащупать место, где снега поменьше и можно докопаться до земли. Взять ее в руки, помять. Ушел далеко, последний свет фар лизнул мне спину.
Почему же было так плохо? С каждым шагом я откатывал прошедший год моего писательства назад, пытаясь понять, где произошла ошибка.
Министерство… Учебник… Слава… Книга… Светская особа… Поле… Картошка… Пантеон… Domaine de la Roman'ee-Conti la Tache… Где… С чего началось?
И вдруг понял. С безликих немцев и японцев на террасе кафе Delmas. Мне тогда пришлась по душе мысль, что они проводят в Париже только несколько дней, и это становится для них увлекательной новеллой с ясными началом и концом… Смысл новеллы — всегда в конце, в финале, а мне так важен был смысл… Я стал писать рассказы… И люди поняли, ощутили его…
Стоп… Они же… Ни разу не дослушали до конца!
Каждый раз меня обрывали на фразе Игнатьича «и вот что он рассказал мне…», на месте, где он только начинал говорить. Все рассуждали о каком-то глубоком смысле, а никого не интересовало, что он рассказал! Ни тех, кто восхищался, ни тех, кто поносил… Да что их! Даже меня не интересовало. Я всегда останавливался на этом месте, потому что сам не искал смысла и, если бы не раздавалось аплодисментов, не знал, что говорить дальше.
Эта мысль совсем опечалила меня, я бросился разгребать снег, чтобы подержать в руках замерзшую землю, а если повезет — замерзшую картофелину. Это ведь всегда помогало. Снег быстро закончился, руки заскользили по льду.
Что за новости! Не могла быть поверхность поля гладкой как каток.
— Полуостров Кольский до июня скользкий, — раздалось за спиной.
Я обернулся.
— Вы кто, мужчина? — спросил я незнакомого старика.
— Приехал, значит, — пробурчал он. — Вернулся.
Вокруг не было никого, а старик держал ружье. Смотрел с хитрецой.
— Игнатьич? — прошептал я. Мы обнялись. — Я гибну, друг мой. Как хорошо, что ты появился.
— Блок — в аптеку, человек — к человеку.
Он крепко поцеловал меня, прослезился.
— А то разъехались все… Топчешь один, шуршишь, а нет никого.
— Как Трезорка? — спросил я.
— Сдох Трезорка, — ответил он.
— А как… в целом?
— Ишь о чем спросил. В целом… А ты разве не знаешь?
— Да вроде нет.
— Ну, тогда слушай.
В этот момент земля подо мной пошатнулась, а потом треснула, потому что это была не земля, а лед. Я оступился, провалился по колено в ледяную воду, а потом рухнул в черную прорубь всем весом. Выбросил руку вверх, чтобы схватить ремень ружья.
Но ремня не было.
— Игнатьич! — пропищал я. — Как в целом?
Попытался схватиться за край проруби, но костюм мешал мне. Ни расстегнуть, ни снять его никак не удавалось, он словно был прибит гвоздями. Я пошел ко дну.
Так я перестал быть писателем-деревенщиком.
Игнатьич наклонился над водой. И вот что он рассказал мне.
2012