Чтение онлайн

— Не надо было башку свою выставлять.— И, подумав, добавил: — Остричь надо волосы-то. Все прически делаешь. Вот тебе корова и сделала прическу.

Отец взглянул на меня и вдруг захохотал.

Любил я в летние праздничные дни ходить с матерью в лес по грибы. Уходили мы далеко и возвращались с полными корзинами белых груздей и огненно-красных боровых рыжиков. Часто, когда подходили к селению, мать, усталая, говорила:

— Как придем домой, затопим печку и состряпаем пирог с грибами, да в охряпку!

Я любил пироги с мелко изрубленными свежими грибами — в «охряпку».

Нередко, собирая грибы, мать испуганно вскрикивала, когда из-под самых ее ног вылетала птица: глухарь или тетерев.

— Ай, чтоб те провалиться!

И, провожая всполошенную птицу, она говорила мне:

— Видел, опять какая тетеря вспорхнула!.. (Всех птиц, будь это глухарь, тетерев, рябчик, она называла одинаково— «тетеря».) —Вот бы ружье-то, жареха была бы.

Я и сам думал о ружье. Мечтал: вот будто иду я по лесу или возвращаюсь с охоты домой; на мне большие охотничьи сапоги, за плечами ружье «центральное», весь я увешан битой дичью, и все будто на меня смотрят, провожая взглядом.

Я сказал раз об этом отцу. Он недовольно поджал губы и проговорил:

— Ну-у, к чему добро?.. Лес пугать да обутки драть. Утки да рябки — потеряй деньки.

Но мысль о ружье отец во мне не погасил, наоборот, она более и более разгоралась. Я даже достал прейскурант ружейного магазина и каждый вечер перелистывал его. На меня соблазнительно смотрели рисунки красивых ружей. Я читал: «Двухствольное ружье центрального боя, фабрики Зауэр в Зуле. Очень практичное, цена 350 рублей».

Однажды отец, заглянув в прейскурант, сказал:

— Хорошее! Купи-ка, а?.. Само будет стрелять. Как стрелишь да поведешь, так сразу десяток ухлопаешь. Только вот дело-то разве из-за пустяков у нас с тобой встанет: видишь, у нас в одном-то кармане вошь на аркане, а в другом блоха на цепи.

Это была печальная истина. Работал я на заводе учеником слесаря и получал всего четвертак в день. Где же возьмешь триста пятьдесят рублей?

В механическом цехе, где я работал, уже многие рабочие знали, что я хочу приобрести ружье.

Как-то раз у меня на верстаке очутилась мутовка с обломанными рогами. Я не догадался, что это значит. Ко мне подошел слесарь Василий Петрович — шутник, страстный охотник, лукаво улыбнулся и взял мутовку за конец черенка.

— Ну, что, ладно ружье-то будет? Вот здесь дырку просверлить, и готово. А это курок,— пояснил он, взявшись за один уцелевший рог мутовки,— зато в лесу и дома будет служить — в лесу стрелять, а дома корове пойло мешать.

Я слыхал, что охотники плохие ружья зовут «мешалкой», «мутовкой». Но я не обиделся. Да и сердиться на Василия Петровича я не умел: он был хороший человек. Все же я стал так же, как и отец, работать в праздники. И часто, отработав дневную смену, шел в ночную. Во мне росла упрямая мысль добиться своей цели — купить ружье.

И вот, наконец, я купил себе ружье на толчке у старьевщика за один рубль семьдесят копеек — одноствольное — «шомполку». Ложе в шейке было расколото, огромный курок чуть держался у замка. Я стянул ложе проволокой, укрепил курок и в тот же вечер, с замиранием сердца, зарядил свое ружье. Взял лист бумаги, нарисовал на нем углем утку, прицепил лист на баню и выстрелил.

Мать отнеслась к моей стрельбе сочувственно. Она помогала мне заряжать ружье и даже вышла со мной в огород. А когда я выстрелил, она вперед меня побежала прямо через гряды к бане. Платок с ее головы упал, волосы растрепались.

— Попал! Пять дробин всадил! — крикнула она. Глаза ее сияли радостью. Улыбаясь, она добавила:

— Я думала, что у тебя не хватит толку стрелять.

В этот вечер я раз десяток выпалил в баню.

Когда пили вечерний чай, отец улыбнулся и, подмигнув, сказал:

— Ты, мать, завтра зажарь-ка дичатинки к обеду.

— Не настреляли еще.

— А ты баньки, баньки отруби да и зажарь.

После чая он взял мое ружье и, внимательно рассматривая его, проговорил с той же лукавой улыбкой:

— Как есть такое же, как в твоем прейскуранте нарисовано. Только на ложе, вместо гравировки, проволока намотана, а курок, как нос Степки-сапожника, экий же большой и закорючистый,— И, обращаясь к матери, проговорил: — Вот мать, как заведем корову, тебе есть чем пойло мешать.

Меня не обидела шутка отца. Ложась спать, я с полным удовлетворением посмотрел на свое ружье, которое висело на стене.

С нетерпением ждал я субботы и боялся, что мастер меня нарядит работать в праздник. Я уже все приготовил: сшил из старых кожаных голенищ себе сумку — ягдташ, за полтинник раздобыл потрепанный патронташ, купил пороху, дроби и каждый раз вечерами, снимая со стены ружье, любовался им, прицеливался, воображая «тетерю». Но в субботу ко мне подошел слесарь Ивашкин и сказал:

— Вот что, ты завтра поедешь к Петру Фомичу, к мастеру, на покос сено грести.

— С какого угару? — сказал я.

— Не с угару, а поедешь, да и все тут.

— Я на охоту собрался, не пойду на покос.

— Хм, охотник! — презрительно оттопырив нижнюю губу, проговорил Ивашкин,— поди, с этим пойдешь,— указал он на Василия Петровича, работавшего рядом со мной.— Ему что? Он уж прожил свой век, измочалился, все равно ему, а тебе польза будет. У тебя жизнь еще впереди.

— Какая польза?

— Дуралей, платы прибавит мастер! Сколько получаешь?

— Четвертак.

— Ну, будешь тридцать получать, а то и все тридцать пять. Вот.

— Тебя он послал ко мне? — спросил я Ивашкина. Он, не глядя мне в глаза, ответил:

— Ты думаешь, он сам к тебе придет да поклонится? Дескать, ваше степенство, пожалте ко мне на покос грести!.. Как бы не так. Я говорю! А он велел, вот и все.

— Не пойду,— решительно сказал я.

— Не пойдешь? Ну, тогда пеняй сам на себя.

Ивашкин отошел к своему верстаку недовольный и принялся за работу.