Рассказы
Шрифт:
Обида мешала ему дышать. Назойливые стариковские мысли томили его, хотя он и стыдился и гнал их. «Таков, брат, вечный закон, — думал он, рисуя в блокноте круги и спирали. — Человек, в первую очередь, особь биологическая, Ольга — тоже, и как таковой он ей нужнее, чем я. Ну и пусть. Ее дело. Она вольна в своих поступках, я волен тоже и, клянусь, пойду на все, вплоть до мирового скандала, но не отдам ему своей краски!.. С Ольгой тогда придется порвать...»
Он подчеркнул этот мысленный итог двумя линиями, толстой и потоньше. Линии странно выглядели на чистой, без букв, бумаге. «Ничего! — подумал он с напускной удалью, — проживу и один как-нибудь».
Он лег на диван и взял с этажерки книгу. Он читал сначала совершенно механически, прислушиваясь к шорохам в Ольгиной комнате. Он надеялся, что она придет к нему, слушал — не к дверям ли направляются ее шаги. Из гордости он притворился перед самим собой, что занят только рассказом.
Это был рассказ Лондона о старике, которого оставили умирать в ледяной пустыне с ничтожным запасом дров. Старик расчетливо, по одному, жжет поленья; вокруг — белое безмолвие, поленья медленно убывают, близится смерть. «Как нарочно», — огорченно подумал Сергей Александрович, но оторваться не мог и с болезненной внимательностью прочел до конца суровый рассказ,
Позвонили. Сергей Александрович встрепенулся, надел туфли. Ольга вышла из своей комнаты в переднюю и сейчас же вернулась. Сергей Александрович подошел к ее двери и осторожно постучал,
— Это приходили ко мне. С письмом, — ответила она.
Он постучал еще раз. Она мягко сказала:
— Не надо, папа. Мне не хочется видеть тебя.
— Хорошо, — коротко и сухо ответил он. — Спасибо за прямоту.
...Утром Ольга была с ним очень приветлива. Он отвечал сердечно, но сдержанно, чтобы показать, что он не так легко относится к размолвкам. Потом он решил пойти погулять. Ольга попросила его бросить в почтовый ящик письмо.
Он любил городскую весну, весну на камнях и асфальте. Она была точно рисунок пером, сделанный с большой и пестрой масляной картины. Весна полей и садов казалась ему слишком буйной, даже грубоватой.
Он любил бледную прозелень акаций на багровой кирпичной стене, хруст дождя на железных крышах, когда капли разбиваются в пыль; ему нравился розовый по вечерам отсвет асфальта; он любил запах сырого кирпича, солнечный блик на железном столбе; любил даже белье, развешанное в палисадниках для просушки, — ветер полощет мокрые простыни, как тяжелые флаги.
Просторная чистая улица, сужаясь, убегала к вокзалу. Туго басил трамвай; он мчался, звеня и покачиваясь, рассыпая бледные искры. Мягко шелестя шинами, стлались автомобили. Ветер шурша заворачивал углы афиш.
Сквер был полон. Сирень поблескивала лакированными листьями. Чирикающие воробьи дрались и пировали на ветках. На отдаленных скамейках сидели пары. Ребятишки играли в песке. Чинные няньки возили в колясочках розовых младенцев. Старик в мохнатом пальто продавал воздушные шары. Минутный фотограф усаживал перед аппаратом пожилую дебелую женщину с букетом в руках; Сергей Александрович улыбнулся, представив себе снимок.
Почтовый ящик был наивно голубым. Слово «письма» не имело мягкого знака, который зато был в слове «вынимаются». Сергей Александрович, глядя на дерущихся в стороне мальчишек, протянул руку с конвертом к почтовому ящику. Взглянул на адрес. Ольга писала Смирнову. Несколько секунд Сергей Александрович раздумывал, глядя на ее крупный и четкий почерк. Потом — разжал пальцы. Конверт глухо ударился о железное дно.
Через два дня, когда Сергей Александрович лежал еще в постели, Ольга принесла ему серый казенный конверт.
— Полюбуйся, что пишет Смирнов, — торжествующе сказал Сергей Александрович. — «Мой самостоятельный опыт провалился так же блестяще, как и все предыдущие. Нет ли теоретической ошибки?»
— Над его словами стоит подумать, — ответила Ольга.
Сергей Александрович, усмехнувшись, ответил:
— Конечно, была ошибка. Я нашел ее и исправил. Но вот сможет ли Смирнов самостоятельно найти и исправить ее... сомневаюсь... Он уже пытался там что-то без меня делать, но ничего, повидимому, не вышло...
Ольга направилась к дверям. Сергей Александрович остановил ее.
— Я сегодня же пойду в лабораторию. Всего на пять-шесть часов. С завтрашнего дня я опять поступаю в полное твое распоряжение.
— Ну что ж... Если нужно, иди, — ответила она.
Одеваясь, Сергей Александрович насвистывал марш Буденного. Это бывало с ним очень редко, в дни исключительных удач и радостей.
Осторожно, стараясь не скрипнуть дверью, Ольга вышла на лестницу, где ждал Смирнов.
— Произвело желаемое действие. — сказала Ольга. — Отец горит восторгом и энергией...
— Все это — второстепенное, Ольга Сергеевна, — решительно ответил Смирнов. — Мы еще не говорили о главном.
Она немного побледнела и прижалась к витым железным перилам. Смирнов подошел к ней вплотную.
— Я неимоверно счастлив, Ольга Сергеевна. Оля...
Закрыв глаза, она покорно ждала — очень долго. Сначала — испуганно, потом — недоуменно. Наконец решилась взглянуть. Смирнов, повернувшись к ней спиной, внимательно читал какое-то объявление.
— Вниз, — услышала она его шопот. — Посмотрите вниз.
По лестнице поднимался доктор. Резиновый наконечник его палки, причмокивая, считал ступени. Ольга метнулась к Смирнову,
— Не оборачивайтесь. Он — близорукий, не узнает. Приходите в шесть.
— Я ненавижу доктора! — яростно шепнул Смирнов, — Чорт носит его по утрам!
...Доктор внял мольбам Сергея Александровича и позволил один день поработать.
Вдвоем они поехали на фабрику.
В лаборатории Сергея Александровича встретил Смирнов. Рассказывая о ходе опыта, он сокрушенно покачивал головой и разводил руками. Сергей Александрович утешил его: