Чтение онлайн

– Много к вам народу ходит чиниться?

– Никто пока.

– Это удивительно.

– Я потому что своим был занят.

– Им? – указал Василий Иванович на магнитофон.

– В общем и целом.

Участковый обошел стол, приблизился к небольшой каменной печурке.

Потрогал.

– То-то я чувствую, жарко здесь.

– Это я чайник грел. Я чай пью, когда работаю.

У печурки стояла двуручная корзина с углем.

– А где же вы на зиму дрова с угольком храните, если не здесь?

– Навес поставил с той стороны дома.

Василий Иванович открыл печурку. Угли уже прогорели.

– Чудеса: городской обыватель, а все тонкости деревенские знаете – и как печку сложить, и как протопить, и как не угореть, и как тепло удержать.

– Я мальчиком живал в деревне, у тетушки.

– Далеко деревня?

– За Уралом.

– Далеко.

Василий Иванович вновь повернулся к печурке, открыл, поглядел на остывающий уголь.

– Я что-то запах не пойму. Как будто не только углем пахнет.

– Кислотой. Я металл протравливал и капнул.

– Это вы осторожнее. Не дай бог пожар. Или взрыв.

– Пожара не было, а взрыв, честно скажу, был небольшой на прошлой неделе. Больше не повторится.

– Будем надеяться.

Василий Иванович подошел к столу. Магнитофончик сиял в ярком свете металлическими частями.

– И хорошо звучит?

Павел Егоров нажал на кнопку. Раздался шум голосов, ропот толпы, из которого выступили ясно голоса: "Здравствуй, Валя". – "Здравствуй,

Евдокия. Внуки скоро приезжают?" -…

Голоса звучали чисто, естественно, как будто здесь и сейчас.

…– "Через неделю, должно быть. Хотя бы распогодилось…"

Павел Егоров остановил запись.

– Евдокия – это Касымова Евдокия, я ее узнал.

– Да?

– Где вы ее записали?

– На рынке. Включил запись попробовать, здесь микрофон встроенный.

– Мощная штука. А с кем она говорила, Евдокия? Что за Валя? Почему я не знаю?

– Да ведь я тоже – не знаю.

– Но вы же видели. Какая она из себя?

– Бабулечка. Не помню точно какая. Я ведь в сторону отвернулся, чтоб не догадались.

Участковый посмотрел в светлые глаза с черными, в ночь высверленными зрачками. Надел фуражку.

– Катерина уже чай заварила, я полагаю. Не выпьете с нами?

– Не откажусь.

Раньше, у старика Степанова, в доме было тихо и пыльно. По телевизору он только футбол смотрел или хоккей. Радио у него сломалось году в семидесятом, а новое он не стал покупать, но и старое не выбросил. Дочь приезжала к нему из Москвы в месяц раз.

Убирала, подстирывала.

Участкового не чистота в доме удивила, не прозрачность обычно мутных стекол, не белизна занавесок, а то, что почти вся стариковская мебель осталась в доме на своем месте. И диван, и буфет, и круглый стол, и лампа. Даже телевизор остался прежний, и радио, которое, правда, обрело голос в умелых руках и теперь бормотало тихонько, мирно. Создалось впечатление, что новые жильцы не привезли с собой ничего, кроме носильных вещей и инструментов. И даже чашки, из которых пили чай, были стариковские.

Участковый похвалил варенье из золотых яблочек. Павел Егоров слазил в погреб, достал полулитровую банку ему в гостинец.

В этот же вечер Василий Иванович отправился на станцию, там, за окошечком, сидела Евдокия Касымова и продавала билеты. Она впустила участкового в свою комнатушку. Курить не разрешила, на вопрос о

Валентине ничего не смогла ответить.

– Да, была я на рынке прошлую неделю. Яиц взяла, зелень у нас своя есть. Молока взяла на творог. Я сама творог делаю. Валентины не помню. Даже не знаю, кто это. Разговаривала я с

Клавдией-парикмахершей, сына у нее в армию забирают, вот о чем.

Больше ни с кем не говорила. Здоровалась только. Не знаю я никакой

Валентины! Ты бы хоть сказал, кто это? Натворила она что-то, нет?

В окошечко постучали и потребовали билет. Электричка уже гудела.

Василий Иванович извинился за беспокойство.

Дожди пошли в конце октября. Почернели деревья, дома и заборы.

Развезло тропинки и немощеные дороги. Стало скучно. Под серым небом быстро наступали сумерки. Многие уже начали топить, вечерами запахло дымом. В пятиэтажках с той стороны железной дороги оставалось холодно, их обитатели завидовали жителям своих домов, веселому огню в их печках.

Вечером двадцать первого Василий Иванович уложил внука и погасил в спаленке свет. Дрова прогорели. Василий Иванович задвинул заслонку, чтобы тепло не уходило зря, и устроился в кресле у теплого бока печки. Раскрыл книгу и задремал над ней. Его разбудил сон: внук упал с кровати и не заплакал – как мертвый. Василий Иванович вскочил.

Книга соскользнула, и от ее удара Василий Иванович проснулся окончательно. Ровно шли часы.

Василий Иванович направился к спальне. Кто-то, с улицы, стукнул в окно. Может быть, старая ветка обломилась и упала. Василий Иванович застыл на секунду. За окном было тихо. Он приоткрыл дверь спальни и заглянул. Внук спал. Василий Иванович послушал его ровное сонное дыхание. В окно стукнули вновь. Раз, раз, раз. Василий Иванович прикрыл дверь спальни. Бесшумно подошел к окну.

Окно в комнате было занавешено простой белой занавеской, расшитой по полю мелкими синими цветиками. Василий Иванович отогнул крахмальный угол и оказался лицом к лицу, глаза в глаза с кем-то, кого не сразу узнал.

Только стекло его отделяло от Евдокии Касымовой. Она, видимо, взобралась на завалинку, чтобы достичь окна. Лицо за стеклом казалось зеленовато-бледным, фосфорным.

Чайник грелся на газовой плите в чулане. Василий Иванович ставил на стол чашки и вазочку с конфетами "подушечки", которые очень любил.