Чтение онлайн

Он забыл обо всём — о жене, о детях, — он думал только об этом ребёнке, которого он сейчас прижмёт к своему сердцу.

Они быстро перебегали через улицы, бежали тротуаром, завернули в какие-то ворота, спотыкаясь, пробежали обледенелый двор, повернули куда-то за угол и остановились у двери, обитой рогожей:

— Здесь! — сказала она, еле переводя дыхание, и отворила дверь.

Оттуда на них пахнуло каким-то вонючим паром, запахом кожи, вара, пота, щей. Слышались песня, ругань и торопливый стук молотков, которыми заколачивали сапожные гвозди.

— Что же ты?.. Идите!

Нет, как вам нравится моя свояченица! Сейчас пришла и повесила в шкафу рядом со мной мои новые панталоны.

Ей пришла в голову мысль примерить их на себя: хотят рядиться и ехать к знакомым.

Могу сказать, примерила!

Теперь в эти панталоны может войти шесть таких ног, как мои.

Когда дамы с их бёдрами примеряют наши панталоны, панталоны висят потом на наших ногах, как на палках.

И кто, спрашивается, позволил ей надевать мои панталоны!

Ведь не надеваю же я её!

Яков Семёнович, чёрт его побери, шагнул в эту сырую, грязную, промозглую мастерскую.

Он с ужасом глядел перед собою, глядя на этих лохматых, нечёсаных, грязных мальчишек с перемазанными лицами.

— Который из них его сын?

А сзади него раздался радостный голос матери:

— Петя!

Этот голос, в котором было столько светлой радости, счастья, материнской любви, привёл в весёлое настроение всю мастерскую.

Подмастерья заржали:

— А! Грушка! С кануном праздника!

Мальчишки, чтобы не отстать от взрослых, загоготали, заорали.

У Семёна Николаевича голова пошла кругом.

Ему показалось, что он попал в какой-то ад.

Он слышал только, как кто-то крикнул:

— Петька! Ступай! Мамка денег и гостинцев принесла! Хо-хо!

И всё покрылось снова гоготаньем.

Какому-то мальчишке на ходу дали подзатыльника, и Николай Семёнович отшатнулся, когда перед ним появился всклоченный, измазанный мальчишка и, улыбнувшись во весь рот циничной улыбкой, крикнул:

— Здрасьте, господин, с праздничком! На чаёк бы с вашей милости! Маменьке почтенье!

Петька считал долгом щегольнуть перед мастерской удальством и лихостью. Мастерская загоготала.

Пётр Васильевич отшатнулся с отвращением, с ужасом.

— Это… это… его сын…

Одна мать ничего не видела, не слышала, не замечала, она толкала Петра Васильевича, глядя на Петьку счастливыми глазами, словно перед ней был красавец-ребёнок, весь в кружевах и лентах.

— Что ж ты?.. Целуй его… Целуй… Вот он… наш Петя… Что ж ты?.. Что ж ты?..

Пётр Васильевич с ужасом глядел на сына, нагнулся и поцеловал его под хохот всей мастерской.

Ему давило грудь, нечем было дышать.

— Так… так… целуй его… целуй… — слышался среди всего этого ада был счастливый голос матери. — Петя… Петя… целуй его… целуй… Ведь это твой отец!

Шум, гам, рёв, хохот поднялись в мастерской…

— На-те вам, на-те! — крикнул Пётр Иванович, дрожащими руками вынул бумажник, бросил и, не помня себя, кинулся из этого дома.

— Подлец! — раздался женский крик, почти вопль, среди этого дьявольского содома.

Пётр Иванович бежал по улицам; шум, гам, свист, хохот звучали у него в ушах.

Он задыхался, как задыхаются во время кошмара.

И очнулся, только пробежав чуть не десяток улиц.

Он был близко от своего дома.

У него подкашивались ноги, пока он бежал к подъезду, пока звонил.

Ему казалось, что вот-вот его схватит женщина и потащит туда, в эту ужасную берлогу.

Боже, как долго, как долго не отворяли.

Отворили! Наконец-то!

Пётр Иванович упал на стул в передней.

— Папа! Что ты так долго?

В переднюю вбежали дети.

Маленькая Маруся в беленьком платьице с розовыми бантами, с волосами, как лён, карабкалась к нему на колени, лезла целоваться и вдруг расхохоталась.

— Папочка! Папочка! Где ты так испачкался? У тебя всё лицо чёрное! Папочка!

— Папочка! Папочка! — звенели детские голоса.

У Ивана Петровича хлынули слёзы.

Он прижал к себе свою крохотную девчурку, покрывал поцелуями её личико.

— Деточка! Деточка!

И, словно призрак какой-то, перед ним стоял грязный, лохматый мальчишка с циничной улыбкой на вымазанном лице.

Дальше я не могу писать, потому что меня перевернули вверх ногами.

Шкаф, оказывается, нужно на праздники вынести в сарай.

Про меня среди уборки, разумеется, забыли.

Меня несут вместе со шкафом.

Что я буду делать в сарае, да ещё вверх ногами?

Смейся, паяц!

Жизнь несётся стрелой. Что радость и горе? Пылинки, приставшие к ней.

Всё отлетает при быстром полёте.

Всё отлетает, не оставляя следа.

Смейся ж над радостью, смейся над горем.

Смейся, паяц!

Это случилось давно, но это случалось и раньше.

Арлекин любил Фаншетту, а Фаншетта — Арлекина.

Он твердил ей:

— Будь моею, и клянусь, тогда красотки для меня не будет в мире лучше, краше и милее дорогой моей Фаншетты. И клянусь, что в мире целом для меня не будет женщин, кроме женщины единой — дорогой моей Фаншетты.