Райское яблоко
Шрифт:
Она наклонилась и поднесла исписанные крепким почерком страницы к самому лицу Ноны Георгиевны.
– Живо-о-о, – замычала больная. – Смо-о-от на живо-о-о…
Она говорила «смотри на живот».
– Живот заболел? – усмехнулась Марина. – Придется терпеть.
Нона Георгиевна умоляюще и сердито, как тогда, когда Марина не понимала, что нужно выдвинуть нижний ящик комода и достать письмо, взглянула на нее.
– Смо-о-о-т на…
Марина откинула одеяло. После вечернего мытья на Нону Георгиевну всегда надевали длинную и теплую ночную рубашку. Марина приподняла ее. Перед ней были тощие, с выступающими коленями ноги и впалый, слегка желтоватый живот. Прежде, купая и переодевая Нону Георгиевну, она не обращала особого внимания на длинный уродливый шов, который делил этот тощий живот на две половины. Теперь поняла. Ведь это ее, всю в крови и кудрявую, тащили оттуда на восемь недель прежде срока! Ее! А мать торопилась уехать в Италию. И словно бы мстя за ее торопливость, шов начал гноиться. Его промывали, его присыпали лекарством, вставляли тампоны из ваты во все его дыры, а он все кровил и гноился, и мстил ей. И все не давал ей уехать, сбежать, как будто рассудку противилось тело.
Нона Георгиевна закрыла глаза. Выражение скучающей надменности, которое отличало ее до болезни, вернулось на это лицо с птичьим носом и плотным, с припухшею верхней губой и нежным пушком над ней, ртом. Марина услышала, как она ровно и неторопливо дышала во сне.
Не только сострадания или жалости не осталось в ней по отношению к этой женщине, но вдруг всю ее охватила брезгливость и что-то такое, чему нет названья. Не ненависть, нет. И не злоба, нет. Ужас, что с этим придется ей жить. А как жить?
– Нельзя, нельзя, детка, – шепнул мамин голос. – Нельзя, моя радость…
Марину колотила крупная, отвратительная дрожь. Хотелось сейчас одного – одеться и выйти на улицу, чтобы уже никогда не вернуться обратно.
В дверь позвонили. Она с облегчением выскочила из спальни.
На пороге стоял режиссер Зверев.
– Зачем ты, любовь моя, трубочку бросила? – спросил ее пьяный растерзанный фавн. – Я этого не люблю. Армянская девушка – вежливая девушка, она в платье купается, а ты обрусела, испортилась. Трубки бросаешь. В Армению надо обратно, а то совсем будешь злая, как русская девушка.
Он вошел и так крепко и надолго прижался губами к ее губами, что, когда оторвался наконец, Марина почувствовала, что теперь и от нее пахнет спиртным.
– Отсюда уже никуда… – сказал он. – Мне нужен покой, тишина, а не этот… пятнадцатый век… Я женюсь на тебе. Пойдешь за меня? Вот хоть завтра. Пойдешь?
– Ты пьян, – прошептала Марина.
– А что, только трезвые женятся?
– Зачем ты приехал?
– А то ты не знаешь! Маришка, спасай. Я, похоже, не это… Вчера прилетел и вдруг, знаешь, запил. И спать не могу.
– Ты к этой литовке летал?
– Тебе что, уже донесли?
– Да ты ведь сказал. Ты же мне позвонил!
– Да, я позвонил. Ну и что? А, неважно! Пусти, я пройду. Меня что-то ноги сегодня не держат.
Он сбросил на пол заснеженную дубленку, варежки, шарф, протопал в большую комнату и развалился на диване.
– Давай с тобой чай пить. Спокойно, семейно… А есть что покрепче?
Поколебавшись, она вынула из буфета и поставила на стол бутылку коньяка.
– Голодный? Покушаешь?
Он захохотал.
– Смотри, только не говори слова «есть»! Всегда говори только «кушать». Ты мягонько так говоришь, шепелявенько «кущ-щ-шять». Приду вот со съемок домой, будем «кущ-щ-щать»!
Марина молчала. Из комнаты Ноны Георгиевны не доносилось ни звука. Зверев налил полную рюмку и выпил залпом.
– А, вот есть и сыр. Вот сыром закусим. – Он отрезал кусок брынзы, положил в рот и выплюнул тут же на блюдце. – Нет, кисло. Коньяк забивает. Дай хлебца простого. А впрочем, и хлебца не нужно. Сама подойди.
Марина подошла. Зверев резко притянул ее к себе.
– Спать очень хочу. А один не могу. И выпью снотворного, а не могу. Шумит в голове. Ох, шумит! Хлебнешь коньячку, вроде легче. Что смотришь? Чудно? А, ладно. Поеду домой.
Марина вздрогнула в его руках. Фавн хитро прищурился.
– А хочешь, останусь? Ведь тетка не встанет?
– Она мне не тетка, – сказала Марина.
– Не тетка? А кто же тогда?
– Никто. Пойди, прими душ и ложись. Куда ты поедешь? Тебя заберут.
– Я чистый, – сказал он капризно. – Какой еще душ? Разврат это все и одно безобразие. И нечего брезговать, я тебе муж. Хозяин души твоей грешной и тела.
Марина сделала попытку высвободиться из его рук.
– Э, нет! Не пущу! Не затем я приехал! Куда идти спать? В эту, что ли вот, комнату?
Он тяжело поднялся с дивана и, крепко обняв Марину за талию, прошел в соседнюю комнату и, не выпуская девушку, повалился на кровать.
– Давай раздеваться. Снимай свои брючки! Вот так! И давай расстегнем эту «блюзочку»… Да что ты, ей-Богу, вся как неживая?
Марина заплакала.
– Пошел вон отсюда! Сначала убил, а теперь «неживая»!
На ней был один черный лифчик, и Зверев пытался его расстегнуть.
– Каких тут крючков понаделали, ужас! Все пальцы сломаешь!
Не переставая плакать, Марина села на кровать.
– Ух, любишь же ты порыдать, моя радость! Так я импотентом с тобой скоро стану! Ревешь и ревешь. Зову тебя замуж – ревешь! Хочу с тобой спать – ты обратно ревешь! Река, что ли, там у тебя, в животе?
Накрыл ее мощным своим, рыжим телом.
– Ну, вот. Ну, начнем. Только ты не брыкайся! А то я ведь пьяный, еще упаду. И тетку разбудим. Она не глухая?
Она попыталась столкнуть его. Зверев обеими руками уперся в спинку кровати. Кровать затряслась.
– Всю мебель у тетки порушим, ей-Богу!
– Пусти меня-я-я! Я не могу! Не хочу!
Когда же он замер на ней, и мокрое от слез лицо ее так и осталось вдавленным в его плечо, а руки его больно оттягивали назад и прижимали к подушке ее волосы, Марина даже и не пыталась освободиться. Агата однажды сказала: «Любовь? Что любовь? Одно помрачение сердца, и все».