Разбитые грёзы
Шрифт:
— Какую? — Афанасий Дмитриевич шагнул вперёд, отстраняя рукой свою маленькую жену, подошёл к чашке и… побледнел, — письмо? От кого письмо? Когда ты получила? Кто передал?
Его маленькие серые глаза, совсем выцветшие, с открытыми чёрными зрачками остановились на ней.
— От Люды, из института, вы сами передали мне это письмо.
Ратманов бросился к умывальной чашке и вытащил из воды не сгоревший край, на котором ещё можно было ясно прочесть: «…1.000.000 раз целую тебя. Люда».
— Правда, так зачем же ты сожгла его одна, запершись в уборной?
Надя молчала и глядела «волчонком». Афанасий Дмитриевич знал, что когда сжимались губы этого маленького рта, а завитки волос лезли в потемневшие потупленные глаза, то больше от Нади уже нельзя было добиться слова, и ничто-ничто не могло так обозлить его, как это злое ребячье упрямство, о которое разбивался весь его мужской авторитет.
— Вечные институтские тайны, пора бы перестать держать себя девчонкой!.. Глупо, стыдно! Начну теперь читать все письма, что тебе приходят, чтобы знать, что за секреты такие, которые надо сжечь, пишет тебе эта дура Людочка.
— Людочка не дура… она оставлена пепиньеркой и была вторая ученица, а писем моих вы читать не смеете.
— Как не смею? Это ещё что за новости!
— Не смеете! — Надя подняла голову и смело глядела в упор. — Потому… потому что я не в институте, а вы не классная дама… да, я теперь взрослая и… замужем… значит вот… все говорят, что замужние женщины свободны.
— Вот так теория! — невольная улыбка шевелилась под усами Ратманова. — Так говорят про тех, кто иначе воспитан, и сам понимает как замужние женщины должны вести себя, а с такими глупыми девочками как ты, нужно поступать иначе… для тебя ещё необходима классная дама, а за неимением её, я буду построже глядеть за тобою. Идём завтракать!.. Да ради Бога не срами меня, у тебя такой вид, как если бы тебя сейчас высекли…
Глаза Нади наполнились слезами.
— Что, теперь слёзы? Господи, вот наказание!.. Ну чего ты плачешь?
Но у девочки-жены слёзы текли уже по щекам крупными круглыми каплями, и уголки рта подёргивало от сдерживаемых рыданий.
— Ради Бога, уйди хоть в другую комнату, сюда сейчас войдёт горничная! — он взял за руку Надю, вывел её в зал и усадил в кресло. — Мне твои слёзы до смерти надоели!.. Я сойду вниз за газетами, письмами, закажу завтрак, а потом экипаж — кататься, и когда возвращусь, прошу быть умницей, смеяться, и чтоб следа не было этих глупых капризов!
И Ратманов, начинавший действительно раздражаться несвойственной ему ролью няньки и гувернантки, вышел, а Надя, вскочив на ноги, забегала по комнате в детской неудержимой злобе. Она так и не прочла Людочкина письма, так и не узнала той тайны, которую умоляла Люду написать симпатическими чернилами между строк обыкновенных институтских излияний…
1899