Разин Степан
Шрифт:
– Петруша Мокеев!
– Эй, сотник, брызни воеводу за то, что тебя бил!
– Не, робята! Ежели тяпну, как он меня, то суда ему не будет: копать придетца.
– Закопаем – раз плюнуть!
– Дай-кось поговорю ему.
Сотник шагнул к воеводе, сказал:
– И дурак ты, воевода! Кабы не вдарил, умер бы на палубе струга – не сдался…
– Вор ты, Петруха, а не боярский сын!
– Пущай вор – дураками бит не буду!
– Подожди, будешь…
– Эх, а, поди, страшно помирать?
– Мне ништо не страшно. Отыди, вор!
5
С атаманского струга над Волгой прозвенел голос есаула Черноярца:
– Товарыщи-и! Атаман дает вам пить ту воеводину водку-у…
– Вот-то ладно-о! Спасибо-о!.. Вертай бочку! Сшибай дно, да не порушьте уторы! Чого еще – я плотник! Шукай чары, а то рубуши [133] . Рубушами с бересты – во!..
Стало садиться солнце, с песчаных долин к вечеру понесло к Волге теплым песком, с Волги отдавало прохладой и соленым. Песком засыпало тлеющие костры. Стрельцы и казаки, обнявшись, пошли по берегу, запели песни.
133
Свернутый из бересты или коры кулек.
Высокий сотник крепко выпил. Стрельцы подступили к нему:
– Петра! Ты хорош – ты с нами.
– Куды еще без вас?
– Сотник, кажи силу!
– Нешто силен?
– Беда, силен!
– Сила моя, робята, невелика, да на бочке пуще каждого высижу.
– Садись!
– Пошто сести даром? Вот сказ: ежели Яик или Астрахань, на што пойдем, заберем, то с вас бочонок водки.
– Садись!
– Стой, с уговором – а ежели не высидишь?
– Сам вам два ставлю! Два бочонка… чуете?
– Садись, Мокеев, голова!
– Сюда ба Чикмаза [134] с Астрахани, тож ядрен!
– Чикмаз – стрелец из палачей, башку сшибать мастер.
– Сила Чикмаза невелика есть.
– Садись, сотник! Яик наш будет, высидишь – водка твоя…
В желтой от зари прохладе сотник скинул запыленный кафтан, содрал с широких плеч кумачовую рубаху – обнажилось бронзовое богатырское тело.
Сотник сел на торец бочки.
– Гляди, што бык! Бочка в землю пошла – чижел, черт!
134
Возможно, Чекмез Яков, сотник Острогожского полка, участник восстания.
– Эй, чур, давай того, кто хлестче бьет!
Длиннорукий, рослый стрелец скинул кафтан, засучил рукава синей рубахи, взял березовый отвалок в сажень.
– Бей коли!
Сотник надул брюхо, стрелец изо всей силы ударил его по брюху.
– Ай да боярский сын!
– Знать, ел хлебушко, не одни калачи.
После первого удара сотник сказал:
– Бей не ниже пупа, а то стану и самого тяпну!
Гулкий шлепок покатился эхом над водой.
– Дуй еще!
– Сколь бить, товарищи?
– Бей пять!
– Мало, ядрен, – бей десять!
Сотник надулся и выдержал, сидя на бочке верхом, десять ударов. Одеваясь и слушая затихающие отзвуки ударов на воде, сказал:
– Проиграли водку!
– Проиграли – молодец Мокеев!
– Атаман!..
На берег из челна сошли Разин с Черноярцем, стрельцы сняли шапки, казаки поклонились.
– Что за бой у вас?
– Сотник сел на бочку.
– Играли, батько.
– Проиграли – высидел, бес.
Разин подошел, потрогал руки и грудь сотника, спросил:
– Много, поди, Петра, можешь вытянуть? Руки – железо.
– Да вот, атаман, почитай что один, с малой помогой, с луды струг ворочал.
– Добро! А силу береги – такие нам гожи… Сила – это клад. Эй, стрельцы! Как будем судить вашего воеводу?
– Башку ему, что кочету, под крыло!
– И ножичком, эк, половчее…
Разин распахнул черный кафтан, упер руки в бока:
– Накладите поближе огню: рожу воеводину хорошо не вижу.
Ближний костер разрыли, разожгли, раздули десятками ртов.
– Гори!
Сизый дым пополз по подгорью.
От выпитого вина Разин был весел, но не пьян, из-под рыжей шапки поблескивали, когда двигался атаман, седеющие кудри.
– Вот-то растопим на огне воеводин жир! – раздувая огонь, взвизгнул веселый голос.
Разин обернулся на голос, нахмурился, спросил:
– Кто кричит у огня?
– А вот казак!
– Стань сюда!
Стройный чернявый казак в синей куртке, в запыленных сапогах, серых от песку, вырос перед атаманом.
– Развяжите воеводу!
Разин перевел суровые глаза на казака:
– Ты хошь, чтоб воеводу сжечь на огне?
– Хочу, атаман! Вишь, когда я в Самаре был, то тамошний такой же пузан-воевода мою невесту ежедень сек…
– Этот воевода не самарской.
– Знаю, атаман! Да все ж воевода ен…
– Ты, казак, тот, что в ярыгах на кабаке жил?
– Ен я, атаман-батько! И листы твои на торгу роздал и людей в казаки подговаривал…
Лицо атамана стало веселее.
– Добро! Дело хорошее худом не венчают, а невесту тебе все одно не взять – куда нам с бабами в походе? Но я тебе говорю: жив попаду в Самару, то и воеводу дойду и невесту твою тебе дам. А теперь слушай: ежели, как хочешь ты, мы из воеводы жир на огне спустим, то ему тут и конец! Я же хочу известить царя с боярами, что на море нас хошь не хошь – пустишь… Теперь хочешь ли ты, самаренин-казак, чтоб я тебя послал гонцом к воеводе астраханскому? Сказываю, будет с этим воеводой так, как хочешь ты! Не обессудь, ежели астраханский воевода тебя на пытку возьмет, а потом повесит на надолбе [135] у города.
135
Частоколе.
Казак попятился и сбивчиво сказал:
– Атаман-батько, так-то мне не хотелось ба…
– Кого же послать гонцом? Стрельцов, взятых здесь, или казака в изветчики наладить? Мне своих людей жаль! Молчишь? Иди прочь и не забегай лишним криком – берегись!
Казак быстро исчез.
– Гей, стрельцы Беклемишева! Что чинил над вами воевода?
– Батько, воевода бил нас плетью по чем ни попади.
– Убил кого?
– Убить? Грех сказать, не убил, сек – то правда.
– Материл!
– Убивать воеводу не мыслю! По роже его вижу – смерти не боится, но вот когда его вдосталь нахлещут плетью по боярским бокам, то ему позор худче смерти, и впредь знать будет, как других сечь и терпеть легко ли тот бой! Стрельцы! Берите у казаков плети, бейте воеводу по чем любо – глаз не выбейте, жива оставьте и в кафтанишке его, что худче, оденьте, да сухарей в дорогу суньте, чтоб не издох с голоду, – пущай идет, доведет в Астрахани, как хорошо нас на море не пущать!