Разрушь меня
Шрифт:
— Адам! — решилась я. — Мне нужна твоя карта-ключ.
Он коротко, с усилием вздохнул, и я сразу поняла — что-то не так. Я шагнула к нему, но быстрое, хотя и скованное движение головой дало понять, что этого делать не нужно.
Он открыл дверь, двигаясь с огромным трудом, и я поняла — его избили, не оставив видимых следов. Слова Уорнера снова зазвучали у меня в ушах: его беспечное прощание было предупреждением, резанувшим во мне каждое нервное окончание.
Адама будут наказывать за мои ошибки. За мое неподчинение.
Мне захотелось похоронить свои слезы в колодце отчаяния.
Я перешагнула порог и оглянулась на Адама в последний раз, не ощущая ни малейшего торжества от его боли. Несмотря на все, что он сделал, я не могу его ненавидеть. Только не Адама, не мальчишку, которого знала в детстве.
— Фиолетовое платье, — прерывисто сказал он с заметным придыханием — так, словно ему было больно дышать. Я заломила руки, чтобы удержаться и не кинуться к нему. — Надень фиолетовое платье, — он кашлянул, — Джульетта.
Я буду превосходным манекеном.
Глава 16
Войдя в комнату, я первым делом открыла гардероб и сдернула с вешалки фиолетовое платье и лишь потом вспомнила — за мной наблюдают. Здесь видеокамеры. Неужели Адама наказали и за то, что он рассказал мне о наблюдении? Зачем же он это сделал?
Я потрогала жесткий современный материал сливового платья, провела пальцами до подола, как вчера сделал Адам. Меня вдруг заинтересовало, чем ему так понравилось это платье. Почему именно оно? И почему я вообще должна ходить в платье?
Я не кукла.
Рука скользнула по маленькой деревянной полке под висящей одеждой и наткнулась на странный предмет, шершавый и знакомый на ощупь. Я шагнула вперед, спрятавшись между дверцами, и долго гладила его пальцами. Словно сноп солнечных лучей проник мне под ложечку, и я чуть не лопалась от надежды и дурацкого счастья, настолько сильного, что удивилась отсутствию слез.
Моя записная книжка.
Он сохранил мой блокнот.
Схватив фиолетовое платье, я затолкала бумажный комок в складки и направилась в ванную.
Адам хотел мне сказать, поняла я. Тут, в ванной. Он пытался что-то сказать, но я так испугалась, что отпугнула его своим страхом.
Я отпугнула его.
Закрыв дверь, я дрожащими руками развернула знакомые страницы, державшиеся на полоске старого клея, перелистала блокнот, проверяя, все ли на месте, и наткнулась на последнюю запись, сделанную не моим почерком.
Фраза наверняка написана Адамом.
Все не так, как кажется.
Я застыла.
Кожа натянута напряжением, пропитана чувством, в груди растет давление, сердце стучит громче, чаще, сильнее, словно стремясь компенсировать внешнюю неподвижность. Я не дрожу, когда застываю во времени. Я стараюсь дышать реже, считаю несуществующие предметы, придумываю платья, которых у меня нет, притворяюсь, что время — разбитые песочные часы, истекающее секундами, впитывающимися в песок. Я набираюсь смелости поверить.
Я осмелилась поверить, что Адам пытается установить со мной контакт. Я достаточно безумна, чтобы не сбрасывать со счетов подобную возможность.
Вырвав страницу из маленького блокнота, комкаю ее, прижимаю к груди, изо всех сил сдерживая истерику, готовую начаться в любой момент.
Прячу записную книжку в карман фиолетового платья, куда, видимо, ее положил Адам. Из кармана она, наверное, и вывалилась.
Надежда — карман возможности.
Я держу ее в руке.
Уорнер не заставил себя ждать.
И не постучал.
Я надевала туфли, когда он вошел — без слова и без стука. Смерил меня взглядом. Зубы я непроизвольно стиснула.
— Вы избили его, — услышала я свой собственный голос.
— Тебе не должно быть до этого дела, — сказал он, чуть наклонив голову набок. — Но тебе явно не все равно.
Я сжала губы, молясь, чтобы руки не дрожали слишком заметно. Не знаю, где Адам. Не знаю, сильно ли он избит. Не знаю, что намерен делать Уорнер, насколько далеко он зайдет ради получения желаемого, но стоит мне представить Адама, страдающего от боли, как словно холодная рука сжимает пищевод, и я не могу отдышаться, будто пытаюсь проглотить зубочистку. Попытка Адама помочь мне может стоить ему жизни.
Касаюсь бумажного комка в кармане платья.
Дыши.
Уорнер смотрит в окно.
Дыши.
— Пора идти, — говорит он.
— Куда?
Он не отвечает.
Выходим в коридор. Я оглядываюсь. Вокруг пусто.
— А где
— Мне очень нравится это платье, — говорит Уорнер, обнимая меня за талию. Я дергаюсь, но он, не отпуская, ведет меня к лифту. — Очень эффектно сидит. Отвлекает меня от всех твоих вопросов.
— Бедная твоя мать!
Уорнер споткнулся на ровном месте. Его глаза расширились, в них паника. Не дойдя до лифта несколько шагов, он останавливается и поворачивается ко мне:
— Что ты имеешь в виду?
У меня внутри все оборвалось.
На его лице нескрываемое напряжение, цепенящий ужас, предчувствие чего-то страшного.
Я пошутила, хотела я сказать. Жаль твою мамашу, которая вырастила такого ничтожного, негодного сынка. Но я молчала.
Он схватил меня за запястья и пристально уставился в глаза. На висках бились жилки.