Разведка боем
Шрифт:
– Что и когда неудобно, мы без тебя знаем. Нам твои удобства до того места. Ладно – я Мизгирь. Приходилось слышать? Остальных тебе знать ни к чему. Базарь дальше…
– Мне кажется, господа, в таком тоне у нас беседа не получится. У вас кликухи, у меня тоже имеется. Только ведь мы не на малинах родились, умеем и по-другому говорить. Может, и не стоит язык ломать, тем более у вас по фене, как у меня в гимназии по-латыни получается.
Рудников поперхнулся, побагровел лицом, плюнул с досады на пол. Басманов едва заметно усмехнулся.
– Насчет латыни – твое дело. Нам оно пока без интереса. Я, может, вообще на попа обучался. Выпьешь? – Он подвинул Вадиму полный, обдуманно налитый с мениском стакан.
Гость легко выпил, не расплескав, подцепил вилкой квашеной капусты, прожевал неторопливо.
– А вы что же?
– Нам пока хватит. Глядишь, на поминках еще пить придется. Дальше говори.
– Хозяин – барин. Покурим? – Вадим протянул через стол деревянный портсигар.
– У нас свои.
Гость сделал медленную, глубокую затяжку, выпустил дым сразу ртом и носом. Здесь это, очевидно, считалось шикарным.
«Переигрывает, – продолжал анализировать поведение гостя Новиков. – Он сейчас вообразил, что первый контакт налажен, и будет форсировать предполагаемый успех».
Так и вышло. Вадим начал уверенно, с напором объяснять, что представляет очень серьезных и авторитетных в Москве людей, которые заинтересовались появлением в городе новичков и считают, что у них могут найтись взаимные интересы. Предлагают встретиться, поговорить, обсудить намерения, возможно, предусмотреть разделение сфер влияния или, наоборот, договориться о совместной деятельности. Москва большая, дела в ней всем хватит, и без нужды дорогу друг другу переходить не стоит.
– Смутно говоришь, парень. – Рудников кашлянул, как бы давая понять командирам, что не слишком понимает, как дальше строить беседу. – Имеешь что предложить – давай прямо. Что за люди, какими делами занимаются, нам что хотят отдать, что с нас поиметь? Выкладывай все, а мы думать будем.
Басманов, подперев щеку кулаком, слушал, не вмешиваясь в разговор и даже, похоже, борясь с одолевающим его сном. Трое остальных офицеров на самостоятельные роли не претендовали, пользуясь случаем, выпивали как бы между прочим, отхлебывая самогон, словно чай. В отряде по приказу соблюдался «сухой закон», а тут сам бог велел. Опять же и для полной сценической убедительности.
– Скажу все, что нужно. Только говорить мне приказано с вашим самым старшим. Как он прозывается – пахан? Или атаман? – улыбнулся слегка, предлагая оценить юмор ситуации и одновременно давая понять, что ни Рудникова, ни статистов он всерьез не воспринимает.
Басманов чуть заметно наклонил голову и сделал рукой короткий жест, повинуясь которому три офицера дружно поднялись и вышли, демонстративно покачиваясь и сбивая по пути табуретки. Один из них непринужденным движением прихватил с собой почти полный штоф.
– Ну? – не повышая голоса, спросил Басманов.
Он, кажется, показался гостю более убедительной фигурой.
– Я понимаю, господа, что ошибка может мне дорого обойтись, но другого выхода нет. Вы ведь здесь все офицеры?
– Кто мы и что, тебя не касается, – отрезал Рудников, хотя в признании или отрицании этого предположения не было никакого смысла. Среди бандитов и грабителей происхождение в то время роли не играло.
– Согласен. Как представителя пославших меня людей действительно не касается. Но я тоже бывший офицер, правда не кадровый, а всего лишь прапорщик военного времени, производства шестнадцатого года. Служил в Самурском полку, на Галицийском фронте. Имею «клюкву» (то есть орден Святой Анны 4-й степени, обозначавшийся красным темляком на шашке).
– Хороший полк, – кивнул Басманов, – однако сей факт вашей биографии отнюдь не объясняет ныне происходящего.
– В некоторой степени объясняет. Меня потому и прислали, предполагая, что с бывшими товарищами по оружию мне будет говорить проще, чем кому-то другому. Так что предлагаю окончательно отказаться от блатного антуража и поговорить серьезно.
– Да ведь с тобой, господин бывший прапорщик, никто и не шутит, – не захотел принять предложенного тона Рудников. – Условие остается прежним: ты четко объясняешь, какого… тебе здесь надо, или… – он развел руками. – Причем объяснения должны быть оч-чень убедительные.
– Будь по-вашему. – Вадим повернулся к Басманову и обращался теперь только к нему одному. – Если вы на самом деле теперь просто бандиты, мои дела плохи. Если нет – мы должны найти общий язык. Дело в том, что я к вам пришел по поручению действительно весьма серьезных людей… – Он сглотнул, и с расстояния в пять или шесть шагов Новиков отчетливо увидел, что сейчас гость занервничал по-настоящему. – Самых серьезных в Москве. Из ВЧК…
– Миленький! – расцвел в широченной улыбке Рудников. – Какой ты молодец, что сам пришел! Уж кого я люблю кончать, так это вашего брата. Я вот, дело прошлое, в контрразведке раньше работал, чего уж теперь скрывать, между своими-то! Думал, если еще придется встретиться, так там только, у вас, ан нет… Славненько!
– Подождите, поручик, – остановил его Басманов. – Пусть заканчивает. Не самоубийца же он, значит…
– Совершенно верно, господин… подполковник? Да, работаю в ВЧК. Числюсь в секретно-политическом отделе. Если вы в курсе, то понимаете, работа там чисто умственная, кровью не запачкан…
«Похоже, правду говорит, – продолжал фиксировать идеомоторику гостя Новиков. – Книжек про шпионов ни он, ни его начальники пока не читали, значит, сами придумали. Круто рискнули, расчет на весьма серьезного противника. Однако первый прокол уже есть».
– Вы, наверное, не учли, – стараясь говорить размеренно, не суетиться и не нервничать, раскручивал свою заготовку Вадим, – вся Хитровка под нашим контролем. Сообщение мы получили в тот же вечер. И сделали выводы. Источник у нас опытный, да теперь я и сам вижу. Вы меня простите, но, глядя на вас, невозможно поверить, будто вы способны грабежом промышлять…
– Ну, кто из нас грабежом промышляет, мы сейчас уточнять не будем, – спокойно ответил Басманов. – Вы лучше четко, не отвлекаясь, изложите свою легенду. После чего мы «сине ира эт студио», что на малоизвестной вам латыни означает «без гнева и пристрастия», определим вашу личную судьбу и судьбу ваших предложений. Итак?