Развращение
Шрифт:
Варлека промычала что-то неразборчивое. Про моллюсков-каннибалов, чья жизнь проходила в непрерывной войне всех против всех, она что-то слышала или читала — но интересоваться этой темой у неё не было повода.
— Они и в самом деле убили ваших послов? — опять вылезла Ваку. — Просто так, ни за что?
— Увы, — Рэв почесал лоб о её туфлю. Заскрипели чешуйки. — То есть у них были определённые основания — с точки зрения их этики они были вправе это сделать, но… Не хочу об этом говорить, — решительно оборвал он. — Я принял решение об изоляции планеты, и оно было утверждено на Шссунхе. У нас есть защитное поле, которым можно покрывать целые системы. Что-то вроде кокона, препятствующего преодолению пространства. Эти существа не должны покидать свою звёздную систему. Никогда.
— Вы были по-своему добры к ним, — признала Варлека. — Мы, наверное, оставили бы их в покое… или уничтожили.
— Всё-таки хорошо, что я знаю вашу расу, — недовольно сказал Рэв. — Люди иногда говорят ужасные вещи… но, к счастью, их не делают. Вы лично могли бы уничтожить живое существо? Своими руками? Думаю, нет.
— Именно это я и собираюсь сделать, — вздохнула госпожа Бурлеска. — Я приехала сюда, чтобы оказать услугу одной женщине… Её поймал маньяк и теперь собирается воспользоваться этим вашим правом. Но убить она его, наверное, не сможет. Поэтому нужна я.
— Как благородно! — восхитился Рэв. Его серебристая голова сверкнула вблизи колен женщины. — Значит, вы приехали сюда во имя свершения священного обряда? Помочь своей подруге?
— Да. И знайте: я смогу убить этого человека, — твёрдо сказала Варлека.
— Но это же совсем другое дело! — змей высунулся из-под стола, явно собираясь положить ей голову на бедро — но вовремя вспомнил, что не получал на это разрешения, и, галантно изогнувшись, улёгся у ног. — Убить самца, который так долго истязал несчастную жертву — это же естественно. Его смерть удовлетворяет чувство справедливости и восстанавливает равновесие в мире.
Госпожа Бурлеска опустила глаза — и увидела, как Райса гладит кончиками пальцев лицо змейки. Та счастливо жмурилась, принимая ласку.
— Хотя, конечно, это тяжело, — продолжал витийствовать змей. — Но умерщвление самца — женский долг…
— Оно не стало бы моим долгом, если бы вы не распространили свои брачные законы на людей, — с горечью сказала госпожа Бурлеска. — Тогда бы я не носила этот мерзкий балахон.
Люди довольно скоро убедились, что змеиные порядки просты, необременительны, и, в общем, близки к человеческим. Более того, они были существенно мягче и гуманнее, чем большинство людских законов. К этому пришлось привыкать — но в большинстве случаев законы нагов оказывались прогрессивнее.
Непонимание возникло всего в нескольких вопросах.
Сначала речь шла о мелочах. Например, очень быстро выяснилось, что змеи на дух не переносят вида и запаха жареных куриных яиц, поскольку они пахли так же, как их собственные яйца, сгорающие в раскалённом песке. Стоило нагу учуять запах яичницы, как у него включались древние инстинкты защиты потомства: змей мог броситься прямо на раскалённую сковороду, чтобы спасти зародышей. Поэтому наги почтительнейше попросили людей отказаться от этого безобидного кулинарного пристрастия.
Поскольку альтернативой яичнице было материальное благоденствие, расцвет наук и искусств и выход в космос, большинство людей, голосовавших на референдумах за принятие Кодекса отношений с Шссунхом, на это согласились. Наги отблагодарили щедро, обогатив земную кухню множеством новых кулинарных изысков.
Сложнее было с другими моментами. Так, в традиционном законодательстве змей отсутствовали многие меры наказания, принятые на Земле — в том числе смертная казнь. Змеи признавали только одну ситуацию лишения жизни, и использование чего-то подобного в качестве наказания представлялась им извращением естества. Поэтому они вежливо, но твёрдо настояли на том, чтобы все государства, принимающие их помощь, отказались от столь мерзкого обычая. К тому же наги ссылались на то, что многие страны мира добровольно отказались от смертной казни, а величайшие нравственные учителя человечества обличали смертную казнь как дикость. Людям пришлось согласиться.
Брачные обычаи жителей Шссунха были, разумеется, тоже внесены в земные законы, но долгое время никто не придавал этому практического значения. До той поры, пока один полоумный американский садист, пойманный во время издевательств над очередной жертвы, не потребовал суда нагов.
На суде он заявил, что хочет совершить совокупление по законам нагов — а поэтому требует, чтобы ему отдали его жертву на подобающий срок, после чего он готов добровольно умереть.
Негодяй, разумеется, получил свои три пожизненных срока. Однако, через пару дней змеи выступили с разъяснением, что люди в принципе обладают всеми правами, которыми обладают наги, в том числе и таким неотъемлемым правом, как совокупление по законам нагов.
Разумеется, подчеркивалось в разъяснении, речь идёт о чисто теоретической возможности, так как человеческие обычаи в этой сфере отличаются от обычаев аборигенов Шссунха по физиологическим причинам. Но даже теоретическое умаление прав недопустимо — а потому необходимо разработать процедуру, аналогичную шссунхской. Любой мужчина должен иметь право поймать женщину, заставить её признать себя его жертвой и оплодотворить её, подвергая при этом мучением. За проведением обряда должны следить два наблюдателя, которые имели право защитить женщину, если мужчина переходил грань дозволенного. Женщина получала право — точнее, была обязана — после оплодотворения убить насильника, сама или с помощью подруги. Имущество насильника переходило по наследству потомству, а женщина должна заботиться о ребёнке…
Впоследствии — когда, откровенно говоря, было уже поздно — все сошлись на том, что принятие закона можно было бы остановить, если бы все основные политические силы Земли выступили вместе. Однако, протестная компания получилась довольно вялой. Зато не было недостатка в разного рода эксцентричных маргиналах, которые по разным причинам начали оправдывать, а то и восхвалять обычай нагов. Госпожа Бурлеска хорошо запомнила телевыступление известнейшего сорбоннского философа-неомарксиста, плешивого уродца со шрамом на губе и трясущимся подбородком, который рассуждал о том, что человек, согласный умереть во имя права оплодотворить любую понравившуюся ему женщину, заслуживал бы восхищения, «в отличие от обывателя-буржуа, проституирующего в уютном мещанском браке» (эта фраза ей особенно запомнилась).
Впрочем, тогда многие позволяли себе такие рассуждения. Никто не думал, что подобным правом кто-нибудь захочет воспользоваться на самом деле.
Увы, люди плохо знали самих себя.
На следующий же день после изменения Кодекса — что означало автоматическое введение в законодательства всех стран, его принявших, «шшунхского брака» — своё право на женщину заявил вполне почтенный немецкий парламентарий, представитель партии «зелёных». Его не остановило даже то, что несчастная была замужней.