Чтение онлайн

– Ну, папулечка, не спеши, - донеслось из кустов. Шофер, как лягавая, сделавший стойку при появлении шефа, зло сплюнул и, хлопнув дверцей, спрятался в кабине "Волги".

Шемяку передернуло. Но он не осуждал Верочку, он знал, что она ухватилась за соломинку, она отыгрывает свой шанс. Ведь она видела его композицию и все поняла. Леха встал и, крадучись между елок, пошел домой: надо собираться. Он еще не знал: куда? зачем? Но в этом городке, родном его городишке, все стало вдруг противным. Когда-то, может через месяц, год, десяток лет, он вернется, а пока... Пока лучше уехать.

В воскресенье с утра Николай Фаддеевич отнес свое сочинение Хмыкову, извинившись, что беспокоит в выходной. Шеф благодушно простил и пообещал посмотреть. Потом дома Вершиков имел долгий совет с матерью по поводу своих оформившихся в душную ночь с субботы на воскресенье матримониальных планов. Он рассказал о Верочке Быковяк, выложив почти все, что было в его досье, единственное - опытность ее объяснив неудачным замужеством, и спросил у родительницы "добро" на женитьбу. В конце концов ехать учиться, имея молодую жену, - лишний плюс в анкете. Мать, повздыхав для виду, внутренне же радуясь решительному настрою сына, благословила его, поцеловав в лоб. Олигофрен при этом пустил радостную слюну.

Раннее утро первого дня рабочей недели было хмурым. От сернистого смога во рту делалось кисло и першило в горле. По понедельникам Предприятие запланированно сбрасывало отходы в реку и разные накопившиеся ядовитые газы в атмосферу. Солнце исчезало в разноцветных дымах, а воду из кранов жители, не прокипятив, пить опасались.

Но Николай Фаддеевич был весел; окончена рукопись о социальном переустройстве, оформляются документы в высшую школу и решено с женитьбой. И пусть о сватовстве его невеста пока не знает, ничего, Вершиков поверил в себя, он на коне, держит за хвост жар-птицу и никогда уже ее не отпустит. Конец безвестности, конец нищете и ночным патологическим бдениям тридцатипятилетнего перезревшего юноши. Он посвящает себя в мужчины.

Сняв в своем кабинетике плащ (пора бы новый купить, помоднее) и повесив кепочку на гвоздик, он бодро преодолел коридор и не стучась вошел к шефу. И...

...И поначалу ничего не понял. Справа от двери возле длинного стола для заседаний стоял спиной к нему полуголый Борис Семенович (поразительно: не сверху, а - снизу), и у него было четыре ноги! Две - нормальные, жирные и волосатые, а две - тонкие в ажурных колготках обнимали его шею. Вытаращившись, Вершиков отступил влево и увидел целиком лежащую на полированной столешнице Верочку Быковяк, им зачисленную уже в невесты. Закатив глаза и прикусив губу, она хватала шефа за лацканы пиджака, вжимаясь ягодицами в срамной центр Директора.

– Б-бе... Б-бор... Сем-м-м...
– проблеял Вершиков, и вот этого ему не следовало бы делать. Упоенный своим занятием, шеф все же уловил что-то краем уха, вжав голову в плечи и резко оттолкнув от себя соблазнительную модель композиции "Юность - старость", он присел, ухватился за пояс, резко поднявшись, натянул штаны и только тогда оглянулся. Лицо его из зеленого сделалось желтым, потом оранжевым и наконец побагровело. Мутные осоловелые глаза прояснились, по-бычьи налились кровью.

– Т-ты! П-почему без стука?!
– Хмыков, склонив голову, пошел на Вершикова, и референт отступил к книжному шкафу растерянно поглядывая то на Верочку, обиженно оправлявшую юбку, то на шефа.
– Т-ты, сволочь, что здесь делаешь? орал Борис Семенович.

– Так... я пришел, чтобы узнать, - бормотал Николай Фаддеевич.

– Что?!
– вышел из себя Хмыков и, подскочив, ударил своего незаменимого помощника по лицу.
– Подглядываешь! С-ско-тина! Философ несчастный, идиот! Изобрел... людей радиацией клеймить, а?! Шкура! Идиот! Да тебя в сумасшедший дом, а не в высшую школу! Сегодня, сейчас пиши заявление: или в цех рабочим, или - на улицу. Вон! Вон!
– Он еще пару раз в запальчивости хлестанул Вершикова по щекам.
– Вон!

– А еще ко мне приставал...
– вполне бездумно добавила Верочка.
– Тоже... импо несчастный.

– Вон!
– орал Хмыков, и Николай Фаддеевич, оттолкнув его, выскочил в приемную. В воспаленном мозгу его плавились остатки разумной достаточности и достаточной для референта разумности. Заскочив в свой кабинетик, он закрыл дверь на ключ и, враз обессилев, прислонился к косяку. Ноги не держали, Вершиков медленно осел на пол.

Он сидел на ковровой дорожке и, закусив ребро ладони, плакал, осознавая, что в один момент рухнули все его надежды и планы. Как жить? Кому служить? В кого верить и на кого надеяться?

Неожиданно какая-то отчаянная сила подняла его с пола, он, лихорадочно дрожа, полез в шкаф, достал бобину пенькового шпагата, отрезав полметра, привязал к дверной ручке и, сделав на конце петлю, накинул ее себе на шею.

– ...Он сгорел на работе!
– говорил возле открытой могилы Борис Семенович Хмыков.
– Перспективный ученый, кандидат на поступление в высшую школу, мой неоценимый и верный помощник. Пусть будет земля ему пухом. Спи спокойно, Николай Фаддеевич! Твои друзья и коллеги никогда не забудут!

Заплаканная, разглядывала присутствующих Верочка Быковяк. Горько плакала мать Вершикова, и пускал слюни его родной брат.

В прокопченной литейке уже заформовывал бюст Вершикова пресловутый Шемяка, согласившийся выполнить эту работу по просьбе профкома и комитета комсомола...

Веревка, тонкая, недоброкачественная, лопнула. Николай Фаддеевич свалился на пол, его трясло. "Уволюсь, уйду..." бормотал бывший уже референт. Из щели под дверью сквозило, сквозило, сквозило, скво...