Чтение онлайн

— На моей памяти подобное происходило всегда, — сказал Тангейзер. — Французы воюют с итальянцами, германцы воюют сами с собой, точно так же как все христиане и мусульмане, а испанцы воюют с теми, кто подвернется им под руку. Воевать — это привычка такая же врожденная, как и гадить. Как ты позже поймешь, личность врага почти ничего не значит для воюющих сторон. В любом случае, мы выбрали далеко не самый подходящий момент, чтобы ссориться с турками.

Лицо Орланду искривилось от смущения. Он был достаточно сметлив, чтобы оценить силу логики, но, как и большинство людей, был незнаком с этим искусством. Он сказал:

— А как же Иисус?

— Поклоняйся Ему, если хочешь. Турки не потащат тебя за это на костер. Но из поклонения Аллаху и Его пророку, да будет благословенно Его имя, можно извлечь немалые выгоды, даже если ты будешь делать это неискренне.

— Но разве можно притворяться, будто веришь в Бога?

Тангейзер засмеялся.

Попомни мои слова, в Ватикане прямо сейчас полно негодяев, носящих алые шапочки, которые вообще сомневаются в Его существовании. Просто они достаточно хитры, чтобы не заявлять об этом вслух.

— Мы будем вечно гореть в аду.

— Судя по всему, ад должен быть весьма многолюдным местечком. Но если бы ты сам был богом, разве тебе было бы не наплевать, под каким именем и каким способом тебя прославляют ползающие внизу людишки? В самом деле, неужели тебя вообще волновало бы, что мы тут творим?

— Иисус нас любит. Это я знаю.

— Значит, он простит небольшой обман, призванный спасти нас от ударов палками по пяткам. А теперь, с твоего позволения, отправимся дальше. Будет нехорошо, если человека моего положения увидят беседующим о теологии со своим рабом.

— Твоим рабом?

— Для вида, разумеется. И несомненно, ты раб султана, как и большинство его подданных. Великие визири — рабы. Ага янычаров — раб. Самые могущественные люди в империи раба. Рабы Сулеймана. В границах империи только турки рождаются свободными. Но ведь мы только что с тобой решили, что все это одни лишь слова. Тогда в чем же тут обида? В Европе право рождения — это удавка, сжимающая каждое горло. Зато в Оттоманской империи способности могут сделать тебя одним из первых людей в Стамбуле. Сам Пиали родился христианином, его нашли ребенком, брошенным на полях под Белградом, когда Сулейман осадил город. Теперь он величайший адмирал в империи, может быть даже во всем мире. Конечно, гораздо лучше быть богатым рабом, чем бедняком, свободным только по званию, счищающим грязь с кораблей в Большой гавани и кланяющимся, как раб, когда мимо проходит благородный господин.

Орланду задумался над его словами, но все-таки не поверил до конца.

— Тогда я должен притворяться, будто я твой раб, притворяться, будто я люблю турок, притворяться, будто поклоняюсь Аллаху?

— Это легче, чем кажется, — заверил его Тангейзер. — А когда живот набит, а тело одето в мягкие шелка, даже еще легче.

— А как же моя мать?

Тангейзер заморгал; он не был готов обсуждать сейчас этот вопрос.

— Она в руках Божьих — так скажет любая вера. Нам с тобой надо позаботиться о себе. — Орланду был потрясен таким циничным ответом. На самом деле Тангейзер чувствовал себя настоящим мошенником. Но ему не хотелось это признавать. Вместо этого он наклонился в седле и взял мальчика за плечо. — Ты был в самой гуще сражения, парень. Безумия и грязи. Тоски, ужаса и боли. Скажи мне, неужели в том была какая-то польза?

Орланду ничего не ответил.

— Если Бог существует, Он благословил тебя живым разумом, — сказал Тангейзер. — И ты почтишь Его лучше всего, если станешь пользоваться Его даром. А теперь идем.

Тангейзер отвел Орланду на базар, где возобновил некоторые знакомства и обменял две унции опиума на серебряный акче. [95] Он заставил Орланду отправиться в баню, где было еще два кавалериста-сипаха, купил ему одежду и туфли, соответствующие его положению, а еще нож и небольшой железный котелок, который, как он пообещал, сделает его известным. Он научил Орланду произносить шахаду, священное речение: «Ашахаду Алла Илаха Илла Алла Ва Ашахаду Анна Мухаммад Расулу Алла». «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его». Эти слова, в случае крайней необходимости, должны были внушить верным расположение к нему, и, поскольку мальтийский и арабский были не так уж далеки друг от друга, Орланду быстро выучил шахаду. Тангейзер объяснил ему, что не следует кланяться никому, даже визирю, потому что поклон существует только для одного Аллаха, и обнаружил, что с приветствием «Ассалам алейкум» мальчик уже знаком.

Он внушил Орланду, что им не следует выказывать слишком дружеских отношений перед Аббасом и его окружением. Все должны верить, будто Тангейзер просто выплачивает небольшой долг, только из милосердия и благоговения перед Аллахом, а не из любви к самому мальчику, и не более того. Затем он повел Орланду в лагерь Аббаса и представил всем вокруг, заплатил конюшему, чтобы тот научил его ухаживать за лошадьми — это умение всегда было в цене. Орланду, с его уличным инстинктом держать нос по ветру, играл свою роль весьма убедительно, и Тангейзер, чья черная желчь куда-то вдруг пропала, поздравил себя с завершением отличной работы.

Позже он преподнес фунт опиума в подарок Аббасу и сказал, что, с его благословения, хотел бы сесть на корабль, идущий в Триполи уже на следующий день. Аббас дал ему свое благословение и еще письмо с рекомендациями, но голова его была занята другими, мрачными, мыслями, хотя он и не сказал, что стало тому причиной.

Тангейзер отправился к своим подушкам, поразмыслить о гораздо более радостном будущем, чем то, что представлялось ему совсем недавно. На базаре он обменяет оставшийся опиум на золото, потому что опиум ценится здесь больше, чем где-либо. А в Триполи золото, правильно вложенное, поможет ему открыть кредит у торговцев зерном. Его знание ситуации на Мальте, его знакомство с купцами с военного базара помогут приобрести ему кое-что даже более ценное — доверие торговцев. А письмо Аббаса будет даже ценнее того золота, которое он привезет. Тангейзер начинал раньше с куда меньшим капиталом. Через месяц он вернется на Мальту с грузом товаров, от которого у квартирмейстеров слюнки потекут.

Он сделал для мальчика все, что мог. Место в штате слуг Аббаса было безопасным, как никакое другое место на острове. Он выполнил все, что обещал Карле, и даже больше. Он заплатил свой долг богу войны. Кто-то же должен выбраться с этого пепелища: лучше он, чем кто-то другой. Когда Тангейзер положил голову на подушку и закрыл глаза, сознание его было чисто, как шлифованное зеркало.

Прошло несколько часов, и он проснулся. Огни костров горели за стенкой шатра. Ему что-то снилось, но он не помнил что. Он скосил глаза вниз, на эфиопа, но эфиопа не было. Сон прервал отзвук далекой музыки, от которой сердце его болезненно сжалось, оставив смутное ощущение каких-то упущенных возможностей и не пройденных путей. Тангейзер лежал на подушках, почесывая мошонку. И потом вдруг сообразил, что до сих пор слышит разбудившую его музыку.

Внутри его все сжалось в комок. Он приказал себе снова заснуть. На заре он должен будет сесть на корабль, идущий в Триполи. Но вместо того он поднялся с подушек, натянул свой кафтан и, словно под воздействием какого-то заклятия, вышел в ночь.

Костры часовых были разбросаны по широкой черной луже Марсы; Тангейзер представил, как янычары приводят в порядок оружие, перевязывают друг другу раны в теплом кругу своих осак [96] и, как это было у них заведено, читают героические баллады, собравшись вокруг казана. Часть его души страстно желала присоединиться к ним на часок-другой, вновь навестить священное братство своей юности. Его татуировки обеспечили бы ему сердечный прием. А четверть фунта опиума прогнала бы их страхи. Но прошлое есть прошлое, лучше оставить все как есть, к тому же музыка золотой нитью влечет его куда-то еще.