Ремесло сатаны
Шрифт:
Мисаил Григорьевич насторожился. Ему вдруг показалось, что теплая, достигавшая подбородка вода стала холодной.
— Что это значит? Я же не велел никого принимать!
Трофим Агапыч молчал, переступая с ноги на ногу, молчал с неподвижным «сенаторским» лицом. Звонки и все прочее — это не его дело. Это его не касается.
Торопливые шаги. Появился камердинер Железноградова, слегка побледневший, слегка испуганный, и, споткнувшись на верхней ступеньке, доложил:
— Барин, — впервые назвал он Мисаила Григорьевича «барин», вместо «ваше превосходительство»;- барин, там какие-то военные пришли.
— Что значит военные? Ни военных, ни штатских! Теперь уже сколько? Первый час ночи? Я никого не принимаю? Слышишь? И не желаю никого видеть! Так и передай! Кому нужно — завтра по телефону, так и передай! Видишь, я купаюсь, ты даже не смеешь докладывать мне! — горячился Мисаил Григорьевич, этой горячностью своею пытаясь загасить какое-то внутреннее беспокойство.
Камердинер глотал воздух, делая какие-то неопределенные движения руками.
— Генеральша спят?
— Никак нет, она вышедши в капоте.
— Ну, чего ж ты стоишь? Иди скажи, что я тебе приказал!
Камердинер, то ли нерешительно, то ли нехотя, покинул ванную комнату.
— А как же, ваше превосходителветво, насчет рыбы? — молвил степенно, как ни в чем не бывало, Трофим Агапыч.
Этот вопрос, минуту назад понятный, необходимый, теперь прозвучал дико и странно для слуха Мисайла Григорьевича.
— Отстаньте вы от меня с вашей рыбой! Какая тут рыба! Идите на кухню или куда там… Видите, пришли…
— Это будет воля ваша, — обиженно сказал Трофим Агапыч и, не торопясь, уверенно унес твердыми шагами свое крупное, раскормленное тело.
Железноградов — один, не зная, что ему делать, оставаться ли, выйти ли из бассейна. Мягкая, приятным разнеживающим теплом омывавшая его вода теперь казалась колючей, жесткой.
Опять шаги, опять камердинер.
— Барин, вас требуют, непременно, чтобы сейчас вышли.
— Кто меня требует? Кто меня смеет требовать?
— Они так и сказали, скажи, мол, твоему барину, что его требуют немедленно полковник Тамбовцев.
— Полковник Тамбовцев! Давай простыню, халат. Нет, не надо халата.
Чтобы вылезть из глубокого саркофага, надо было высоко занести ногу под острым углом.
И вот Мисаил Григорьевич стоит на мраморе, и вода струйками сбегает по его мягкому, рыхлому телу, а камердинер трет это розовое, теплое тело, мохнатой простыней, и оно вспыхивает красными пятнами.
— Туфли, рубашку…
Мисаил Григорьевич, долго не попадая, в рукава, облачился в длинную, до колен, в продольных полосках ночную с отложным воротником рубаху.
Камердинер держал наготове один из смирнских купальных халатов.
Мисаил Григорьевич, глядя мимо халата, думая оьчем-то другом, сказал:
— Не надо, возьми…
И в полосатой рубашке и в туфлях на босую ногу направился через все комнаты в кабинет.
И не узнал своего кабинета. Словно все чужое, все подменили сразу. Хотя все было как всегда и на обычном своем месте. Он даже не узнал Сильфиды Аполлоновны, как-то съежившейся, уменьшившейся в своем красном капоте. И хотя он был целомудренно застегнут до самого горла, она так держала у своей полной, белой шеи руку, точно ей было холодно. Ее в самом деле знобило.
Но самое страшное — этот самого мирного и скромного вида полковник в защитном кителе с портфелем, остриженный ежиком, как теперь почти не стригутся. С ним два офицера и еще кто-то.
Сделав судорожно приветливую улыбку, Мисаил Григорьевич поклонился. Тамбовцев ответил вежливым, корректным поклоном, обратив внимание, что у Железноградова при полной фигуре с животиком слишком тонкие ноги.
— Чем обязан удовольствием? — спросил Железноградов, и эта «светскость» была неуместной при его голых ногах и полосатой до колен рубашке.
— Я получил предписание произвести в вашей квартире обыск.
— Обыск? Но это, вероятно, господин полковник, ошибка? Несомненно ошибка! — судорожно улыбался Мисаил Григорьевич. — Я — Железноградов, банкир Железноградов. Это ошибка…
— Уверяю вас, что это вовсе не ошибка, речь идет именно, о вас, банкир Железноградов.
— Но позвольте, господин полковник, в чем же меня обвиняют? Я ни в чем не замешан, вся моя деятельность на виду, так сказать…
— Я не говорю, что вас обвиняют в чем-нибудь, я только обязан выполнить свой долг. Соблаговолите дать мне ключи от письменного стола, шкафов.
— Но как же так? Почему обыск? Я генеральный консул республики Никарагуа и, пользуясь правом экс… экс… — от волнения. Мисаил Григорьевич не мог сразу выговорить трудное слово, — экстерриториальности…
— Это не имеет никакого значения, — улыбнулся Тамбовцев. — Решительно никакого! Вш — русский подданный… Но, быть может, вы слегка приоденетесь?
— Да, да… ничего, ничего… это потом… потом успею… Так что… вам угодно?
— Ключи!
— Но это же недоразумение, это мы сейчас выясним… Вы мне позвольте, господин полковник, сказать два слова по телефону?
— Кому?
— Елене Матвеевне Лихолетьевой.
— Это бесполезно, тем более, что вы с ней скоро увидитесь, — загадочно прибавил Тамбовцев.
— Увижусь? Где увижусь?
— Это не могу вам сказать.
Камердинер принес банкиру панталоны; Мисаил Григорьевич надел их и почувствовал себя как-то бодрее, смелее.
— Господин полковник, вы мне позволите написать телеграмму?
— Попробуйте.
Мисаил Григорьевич подсел к письменному столу, испортил несколько бланков, нервничая, комкая, бросая, и, наконец, написал.