Ремесло сатаны
Шрифт:
И вот каковы результаты. Она похолодела вся, вздрогнули покатые, круглые плечи при одной мысли, что ее ждет впереди. Заманили ее сюда не для того, чтобы… Она сама не знала ничего, не хотела знать… До того пугали ее призраки, обступившие кругом, и эти наполовину живые призраки с глухими голосами и какие-то дальние, бесплотные, еще более пугающие.
Дима, Дима, где ты? Какая она беспомощная теперь! Одна-одинешенька… А он далеко, далеко. Голос, громкий, самодовольный, голос человека, не совсем хорошо и чисто говорящий по-русски, вернул пленницу к действительности.
— Госпожа Забугина, потрудитесь отвечать, зачем вам понадобилась вся эта нелепая история? Зачем вы подслушивали?
— Я не подслушивала нарочно. Я была невольной свидетельницей всего, что говорилось…
— Но в таком случае вам надо было молчать, а не звонить на весь город. Зачем это сделали?
— Я это сделала вполне сознательно. Каждая русская женщина поступила бы так на моем месте. Я об одном жалею, что обратилась к барону, оказавшемуся…
— А, патриотизм! — усмехнулся тот же самый голос. — Что же, вы хотите быть российской Жанной д'Арк, спасительницей отечества?
— Я не желаю отвечать на ваши вопросы. Больше вы от меня ничего не услышите…
— Подумаешь, какая восхитительная гордость! — подхватил Генрих Альбертович. — Величаво замкнуться в своем высокомерном молчании? Ну, а если мы заставим вас быть словоохотливой, прибегнем к маленьким инквизиционным приемам?
Вера молчала.
— Довольно, затыкайте ваш фонтан! — оборвал Генриха Альбертовича первый голос, продолжая по адресу Забугиной: — Вас ждет суровое наказание. Мы должны вас обезвредить. Но чтобы вам было еще больнее, мы вас ударим с другой стороны. Вашего, будем говорить, жениха ждут не особенно лестные перспективы… Это он внушил вам все эти фокусы, и он за это поплатится! И Георгиевский крест не поможет. Когда ему предлагали хорошее место, он закапризничал, теперь пусть сам жалеет. Но довольно болтовни, потрудитесь встать и следовать куда вам прикажут…
Дегеррарди крепко схватил Веру за локоть. Она рванулась с, отвращением. Ей пригрозили.
— Ведите себя тихо и смирно! Малейшее — и мы спеленаем вас, как египетскую мумию. Ступайте!
Ее повели. Она шла, поддерживаемая с двух сторон, по скользящему паркету. Паркет сменялся коврами. Она уже чувствует под ногами каменные плиты, раскрылась дверь. Обвеял ночной воздух. Шуршит гравий, и чем дальше, тем свежей дыхание сонной реки.
— Осторожно!
Несколько рук схватило Веру. Ее опустили на дно, — так ей почудилось, — на дно лодки. Большая моторная лодка, самая большая из всей, флотилии господина Юнгшиллера. — Нагнитесь; или вы расшибете лоб.
Вера очутилась в каюте.
— Теперь можете снять повязку.
Захлопнулась дверь, щелкнул с эластическим звоном ключ, Вера осталась одна. Глаза долго не могли привыкнуть к перемене света. И когда освоились наконец, кругом было темно. В каюте чувствовался комфорт — мягкий плюшевый диван, руки угадывали прикосновением холодную бронзу отделки. Вера нащупала выключатель, повернула, каюта озарилась электрическим светом. Впечатление нарядной бонбоньерки, и здесь, в этой бонбоньерке — плюш, бронза, красное дерево, зеркало, столик с курительным прибором, — она как в тюрьме.
А оттуда из-за двери голос:
— Погасить электричество!
Лодка с шумом уносится куда-то вдаль, в пугающее неведомое. Потрясенная всем пережитым, девушка, плотно сомкнувши веки, сжавшись в комочек, откинулась на диван, хотела забыться. Но даже самая прозрачная легкая дрема ускользала и целый клубок гнетущих тяжелых дум не давал ни забвения, ни минуты покоя…
А потом, когда она измучилась думать, какая-то апатия овладела ею. Как бы мучительно ни работала мысль, нет ни спасения, ни просвета. Чем дальше, тем больше будет она во власти своих врагов.
Отгорел последок ночи. Сквозь щели в занавесках глянул сначала сизый рассвет, а потом все смелей и смелей заструилось белое, обещающее яркие солнечные радости утро.
Но девушке было не до радостей. Посмотревшись в зеркало, увидев похудевшее, бледное, серое какое-то лицо, отшатнулась, — до того не узнала себя.
А лодка давно бежала средь открытой морской глади.
В девять часов распахнулась дверь, и сам Генрих Альбертович Дегеррарди, выспавшийся, с мокрыми от воды усами, внес пленнице на подносе кофе, хлеб, масло.
— Кушайте, сударыня, кушайте на здоровье! Мы вовсе не желаем морить вас голодом. В час вы получите завтрак, что же касается обеда, вы будете обедать уже на твердой земле. Морское путешествие адски полезно. Ничто так, черт возьми, не возбуждает аппетита!
Вера не взглянула даже на него. Кофе остался нетронутым.
Прошел день, томительный, бесконечный, взаперти в тесных стенах каюты.
Ее не выпускали на палубу. Зачем? Лишняя фигура, лишнее подозрение. И так Дегеррарди, вооруженный биноклем, увидел на горизонте русский миноносец. Хорошо, что их не заметили. А если бы заметили, Генрих Альбертович имел вполне определенные инструкции — утопить пленницу.
К вечеру лодка остановилась в полуверсте от низкого пустынного берега. Тогда только было позволено и даже не позволено, а приказано девушке выйти на палубу. От берега отделилась четырехвесельная лодка с двумя гребцами. Причалили.
— Автомобиль есть? — спросил Генрих Альбертович по-немецки.
— Сейчас будет.
Экипаж моторной лодки ждал приказаний штурмана дальнего плавания.
— Возвращайтесь и скажите, что все благополучно. Я вернусь через несколько дней по железной дороге.
Три немца в морских фуражках четко, по-военному козырнули.
— Мадам, же ву зан при! Пожалуйте в лодку. Здесь уже не такой комфорт, но путь самый ничтожный.
Гребцы взмахнули веслами. Едва лодка причалила к берегу, подоспел автомобиль.
— Пожалуйте… Садитесь. Вот сколько способов передвижений, и все бесплатно! Автомобиль открытый, не вздумайте кричать по дороге. Самой себе только напакостите. В этом крае мы — господа.
Генрих Альбертович сел рядом с Забугиной. Розовея в лучах вечернего солнца, белые чайки с тоскливым криком носились над песчаным, берегом.