Ремесло сатаны
Шрифт:
— Нэ можешь атгадать… Амазонка на кобыле. Понимаешь, амазонка на кобыле — шесть ног и два женщина… А ведь ловко, ваше высокопревосходительство?
— Занятно, очень занятно, — смеялся Андрей Тарасович, и в темп ходуном ходил его обширный живот.
«Дело наполовину в шляпе, — решил Железноградов, — надо окончательно завоевать на сегодня лихолетьевские симпатии».
«Шесть ног и два женщина…» — повторил, чтобы не забыть, Андрей Тарасович. — Ловко пущено, ловко… Нет ли чего-нибудь еще?
— Жидовский анекдот! — воскликнул самым решительным тоном Мисаил Григорьевич. — На перекрестке двух виленских улиц стоит бравый городовой. Мимо проходит жид, шумит, скандалит чего-то. Городовой возьми и бац — залепил ему в морду. Жид возмущенно подступает к нему, размахивая руками. «Ну, попробуйте еще!» — «Хочешь еще? На!» — хлоп вторично его в морду. «А ну, попробуйте еще!» Тот залепил ему третий раз по морде. Тогда жид спрашивает: «Господин городовой, это вы шутите или серьезно?» — «Вполне серьезно», — отвечает городовой. «Ну, то-то же, шутить со мной я вам так не позволю»… Табло!
— Шуток не признает, серьезный жид, — хохотал от всей души Лихолетьев. — Надо запомнить, прелестный анекдот… Положительно вы душа общества, Мисаил Григорьевич!
— В каком смысле прикажете вас понимать, Андрей Тарасович? Душа общества — это по-армянски иначе называется, не при дамах будет сказано… А теперь я вам третий анекдот расскажу.
— Жидовский?
— Нет, русско-американский, — Железноградов понизил голос. — Некто Икс имеет в Америке пятьсот тысяч пудов подковных гвоздей… Некто Игрек в Петербурге…
— Продолжение следует, — молвил Андрей Тарасович, беря Железноградова под руку, — продолжение следует в моем кабинете… Там нам никто не помешает…
В громадной, как лабиринт, хаотической, с запутанными коридорами казенной квартире Лихолетьевых смело можно затеряться. На одном конце где-то стучали швейные машинки «плебса», по соседству — выстукивание аристократических штемпелей, и Бог знает где, на другом конце, в громадном кабинете своем Андрей Тарасович выслушивал русско-американский «анекдот» Железноградова. А совсем в противоположной стороне, в будуаре Елены Матвеевны происходило объяснение между хозяйкой и Аршаком Давыдовичем. Елена Матвеевна в гладком темно-синем платье, с жемчужной ниткой до пояса, была великолепна в своем гневе. Вздрагивали ноздри белого крупного носа, а холодные глаза смотрели с откровенным презрением на этого маленького Хачатурова. Он имел вид жалкого прибитого щенка.
— Зачем вы побежали сюда за мной? Как вы смеете меня компрометировать?
— Но я… но вы…
— «Но я, но вы»… Двух слов сказать не умеете! Зачем вы здесь?
— Я хотел выяснить, за что вы на меня сердитесь? Ведь я же так люблю вас… так люблю! — и задрожали мертвые прозрачные веки.
Взгляд армянского креза был полон самой рабской мольбы.
— Ах, ваша любовь! — передернула плечами Елена Матвеевна. — Я вне себя, буквально вне себя!
— Но что же такое… Господи! Приказывайте, все будет сделано, будет исполнено…
— Вы сами должны чувствовать… видели соболя этой жидовки?
— А!.. Вы бы сразу сказали… Завтра же будут у вас такие соболя, — сама Айзенштадтиха лопнет от зависти!
— Благодарю! Теперь поздно, Аршак Давыдович, поздно… Аршак — до чего противное имя… Аршак — ишак…
— За что вы меня оскорбляете? Меня, который готов целовать ваши следы…
Хачатуров упал на колени и, омерзительно напоминая чудовищного краба, подполз к Лихолетьевой. Не успела она отшатнуться, схватил душистый подол ее платья и, уткнув в обшитую кружевом мякоть свой гигантский нос, припал губами.
Носком туфельки она ударила его в грудь.
— Встаньте… Встаньте же! Вы отвратительны… Встаньте же, сумасшедший… Сюда, слышите, идут…
— Леночка, можно? — послышался из-за портьеры голос Андрея Тарасовича.
— Конечно, можно, что за вопрос? У меня с Аршаком Давидовичем, нет никаких секретов.
А между тем Лихолетьев думал, что именно с Аршаком Давыдовичем имеются какие-то секреты у его жены. Словом, старик безумно ревновал свою Леночку, в которую был влюблен последним чувством, пылким, страстным, как самое мальчишеское.
Чрезвычайно одобрив последний анекдот Железноградова, Андрей Тарасович вышел вместе с банкиром «на склад». Но там не оказалось жены. Вместе с ней исчез и Хачатуров. Старик бросился по горячим следам. И вот всегда восково-бледная такая Леночка порозовела от какой-то непонятной ему причины, а нефтяной крез смущенно обмахивает платком свои дряблые острые коленки.
— Я хотел узнать, друг мой, ты скоро позовешь нас к чаю?
— Скоро, скоро… сию минуту.
Лихолетьев с укоризной смотрел на жену. Елена Матвеевна медленно подошла к нему, гипнотизируя взглядом, нежно-обволакивающим. И он сразу оттаял. Она провела холеной рукой своей по его глянцевитой лысине.
— Ах ты, мой дурачок!
Он с пухлым блаженным лицом, сладко зажмурившись, поймал ее руку и стал сочно выцеловывать каждый пальчик.
Ревнивый зверь смирился под мягким шелковым хлыстом опытной укротительницы.
— Довольно нежностей! Пойдем пить чай…
В столовую «под темный дуб» приглашались только избранные. Публику попроще обносили чаем «на складе». А в задних комнатах, где шилось белье, чая совсем не полагалось.
В столовой сидела за самоваром Августа Францевна, бесцветное, гладко причесанное существо — компаньонка Елены Матвеевны.
Железноградов, набив себе полный рот печеньем, разглагольствовал во всеуслышанье:
— Господа, внимание! Аттансион! Не за горами праздник Рождества Христова. Наши герои-солдатики, наши святые защитники ждут теплых вещей. Я лично сам везу три вагона. Я сам буду свой собственный уполномоченный! Я уже заказал форму… Буду раздавать в окопах, на самых передовых позициях.
— Смотри, Мисаил, тебя еще убьют! — вмешалась Сильфида Аполлоновна. — Вы себе представить не можете, Елена Матвеевна, какой он храбрый! Он ничего не боится! Его так и рвет на позиции!