Резидент
Шрифт:
Она остановилась перевести дух. Работницы захлопали. Громче всех — Ольга.
Делегаток провожали с оркестром.
Ольгу окружали работницы. Марии до нее было не добраться. И когда она увидела Трофимовского, охранявшего какой-то вагон, она обрадовалась.
— Я из семьи кадровых военных, — рассказывал он. — Я и сам был в Павловском училище. Да вы знаете ли, что это за училище? Не знаете? Куда же вы годитесь!.. А потом… Было это в шестнадцатом году. Уже перед выпуском — за день всего! — шел я по улице чудесного города Петрограда — есть такой город! — размечтался и не отдал чести. Кому бы в думали?
— Не знаю, — смеясь, ответила Мария.
— Такому же подпоручику, каким должен был стать. Меня задержали, я ответил, что завтра и сам буду иметь честь надеть золотые погоны, сказал в выражениях сильных. Меня разжаловали, попал я на фронт рядовым, ну и началась моя революционная жизнь. Вам жалко меня? — он неожиданно наклонился и заглянул ей в глаза.
— Нет, — ответила Мария.
— У вас очень жестокое сердце.
Когда поезд отошел, Трофимовский встревожился:
— Как же вы домой пойдете? Вы не смейтесь, у нас ночами весьма неспокойно. Я бы вас проводил. Вы не возражаете?
— Зачем? Здесь многие с вокзала пойдут.
Трофимовский ласково смотрел на нее.
— Какая ирония судьбы! Мой удел — опьянение. Работой, героическими подвигами в боях. Мне бы на белом коне скакать впереди войска мировой революции, а видите — стою на часах возле вагона с преступниками и даже ради такой красавицы не смею отойти. Мы, конечно, и тут насмерть стоим, — закончил он с горькой усмешкой.
Он громко сказал в темноту:
— Товарищи революционные бойцы! К смерти за дело мировой революции готовы?
— Готовы! — отозвались из темноты.
Марии стало обидно за тех красноармейцев: Трофимовский откровенно издевался над ними, — она уже совсем решительно сказала:
— Не надо. Я сама пойду.
— Но у вас же пропуска для ночного хождения нет! Вас задержит любой патруль!
— Я скажу, что сестру провожала.
Трофимовский прищурясь посмотрел на нее:
— Я забыл! Вы храбрая. Вы через фронт к брату шли!
Он все-таки отрядил с нею красноармейца и сказал на прощанье:
— Транспорта, извините, нет никакого — в командармы не вышли. Завтра, если буду свободен, разрешите посетить, проверить, как были доставлены.
Он раскланялся. Мария смущенно улыбнулась в ответ, догадавшись, что нравится ему, и совершенно растерявшись оттого, что не знает, как вести себя в таком случае.
С бойцом они долго шли по ночному Воронежу. Красноармеец ворчал:
— В экой дали живете. Оно, конечно, если командиром приказано…
— Вы его любите? — спросила Мария.
— Огневой человек, — ответил красноармеец, но по голосу его слышалось, что относится он к Трофимовскому без особого уважения.
Трофимовский и в самом деле зашел на следующий день. Был он мрачен и пьян.
Он долго смотрел на фотографии, потом на Марию, оглядывал всю обстановку Ольгиной комнаты, брезгливо прислушивался к звукам, доносившимся сквозь тонкие перегородки, и что-то бормотал. Мария насторожилась. Он говорил:
— Такая женщина… Мне боец сказал про барак, я не поверил… До чего довели Россию… Такая женщина… Через фронт… Жизнью рискуя… Аза это — барак!
Марии стало страшно, и она отошла к двери.
— Хотите? — неожиданно громко спросил он.
Мария вздрогнула:
— Что вы сказали?
Он повернулся к ней вместе с табуреткой, на которой сидел:
— Я вас в шелка одену, во дворце поселю, на серебре будете есть!
Мария шарила рукой за спиной, отыскивая дверную ручку.
— Нет. Мне ничего не надо.
— И в душах все святое растоптано, — сказал он, встал, скрипнул зубами и, шатаясь, ушел.
На следующий день Трофимовский явился опять. Он просидел часа три, пил чай, угощал конфетами, извинялся за то, что накануне был пьян и, вероятно, плел глупости. Мария смущалась, говорила мало и застенчиво.
На другой день он тоже пришел и сразу сказал, что едет в Москву за литературой.
— В курьера превратили товарищи большевики, — сказал он с желчной улыбкой.
— А вы разве не большевик?
— Я левый эсер-максималист. Мы партия людей отважных, как соколы. Мы за настоящее братство и за настоящую революцию, после которой наступит подлинное счастье народа, а не это позорное преследование порядочных людей и национализация унитазов.
Последних слов Трофимовского Мария не поняла: она не знала, что они значат, но вспомнила вдруг Ельцина и его разговор с Федоркой, и вся блестящая внешность Трофимовского показалась ей приторно-бойкой, а сам он пустым и надоедливым.
Трофимовский снисходительно улыбнулся и сказал неожиданно:
— Хотите со мной поехать? Я устрою вам райскую жизнь. В самом деле! Ну чего вам терять?
— Я должна Степана ждать.
— Какого Степана? — спросил он. — Ах этого, братца вашего! Ну да, ну конечно, вы ж еще ждете!
Он как-то так посмотрел на Марию, что ей стало беспокойно, и она совсем уж решительно ответила:
— Нет. Я не поеду.
— Со мной или вообще?
— Я буду Степана ждать.
В этот же день пришел Дорожников. Устало опустился на койку рядом с ней, сел, касаясь ее плеча. Мария не боялась его и не отодвинулась, и почему-то сразу почувствовала, что пришел он не зря, и что ему с ней тяжело.
Помолчав, он спросил, скоро ли приедет Ольга. Мария ответила.
Опять помолчали.
— А мне за тебя боязно, — сказал Дорожников. — И когда только вся эта мука кончится?
Мария через силу рассмеялась:
— Я шахтерка, шахтерская дочь. Без отца с пяти лет живу. Сама себя кормлю. А вы со мной, будто с маленькой.