Риск
Шрифт:
— Хорошо, — это все, что я говорю. Я не могу сказать ничего больше, пока не пойму, с чем имею дело.
Он снимает бейсболку. Его пальцы пробегают по длинным вспотевшим светлым волосам, прежде чем он снова натягивает кепку, опуская козырек ниже, чтобы скрыть глаза.
Потому что он стыдится того, что собирается мне сказать.
Я люблю свою карьеру. Но иногда я бы хотела, чтобы в личной жизни я могла отключить свое понимание психологии людей.
— Ты знаешь, что я был в приемной семье. Что я вырос в системе, пока не достиг совершеннолетия.
Я киваю. Я знаю об этом, потому что он сам мне рассказал. Мы не разговаривали об этом подробно. Он просто упомянул об этом однажды. Я знаю, что так он справляется с важными вещами, с тем, что с ним произошло. Он упоминает об этом вскользь, потому что такие разговоры ему тяжело даются. Я бы сказала, болезненно, судя по напряжению в его плечах. По сжиманию и разжиманию рук.
— Я оказался в системе, потому что... — Он встает, затем переходит за барную стойку. Полагаю, остров не был достаточным барьером между нами.
Его большие, сильные руки сжимают спинку стула. По побелевшим костяшкам пальцев я понимаю, что он держится из последних сил.
Он прочищает горло.
— Я оказался в системе, потому что мой отец убил мою мать, сел в тюрьму, и у меня не было родственников, которые хотели бы взять надо мной опеку.
Я не шокирована. Я не из тех, кого легко удивить.
Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица.
Он медленно поднимает глаза на мое лицо. Я не знаю, что он ищет, когда его взгляд быстро скользит по моему лицу — может быть, разочарование и жалость. Но он должен знать лучше. Он знает, что я не сужу людей. И это не имеет ничего общего с моей работой. Я всегда была такой.
Ну, на самом деле это неправда. Я осуждала одного человека. Моего отца. Я понимаю и принимаю того человека, которым он был в моем детстве, и того отца, которым он не был, но сейчас он пытается им стать. Но долгое время я не понимала. Я была раненой девочкой, которая потеряла маму и хотела, чтобы ее когда-то любящий отец заботился о ней. Но вместо этого он замкнулся в себе и обратился к алкоголю.
— Мне очень жаль, что это случилось с тобой и твоей мамой. Никто из вас этого не заслуживал.
Он все еще смотрит на меня. Единственное, что говорит мне, что он меня услышал — это легкий наклон головы.
— Ты слышала, что я сказал? — его слова звучат так же грубо, как и его голос. Как будто я его раздражаю.
— Да, я слышала. А ты слышал меня?
Его челюсть дернулась.
— Мой отец убил мою мать. Он был жестоким, отвратительным человеком, который избивал ее при любой возможности. У него даже не было оправдания в виде алкоголизма.
Последняя часть была сказана намеренно. Мой отец не был физически жестоким или жестоким пьяницей, за исключением себя самого. Он просто был чертовски отсутствующим, даже когда был физически рядом. Но Кейден пытается вывести меня из себя. А я человек, так что, конечно, это меня раздражает, но я не поддамся на провокацию.
— Он был просто больным ублюдком, который получал удовольствие от избиения женщины. И однажды он был особенно агрессивным, и она умерла, а он оказался в тюрьме.
— Он все еще в тюрьме? В Канаде, я полагаю? — поскольку Кейден родом оттуда.
— Да. Но он получил пожизненное с возможностью условно-досрочного освобождения. — Он горько смеется.
Я не знаю, каковы законы Канады и сколько человек должен отсидеть, прежде чем его могут рассмотреть на условно-досрочное освобождение. Я делаю мысленную заметку, чтобы потом посмотреть.
— Сколько тебе было, когда это произошло?
— Восемь.
Я на мгновение закрываю глаза, чувствуя тупую боль в груди. Достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит.
— Он убил ее на моих глазах.
Боже, черт.
— И я ничего не сделал, чтобы ей помочь.
— Тебе было восемь.
— Я был большим для своего возраста.
— Кейден, ты был всего лишь ребенком.
— От него я унаследовал свой рост. — Он продолжает, как будто я ничего не сказала: — Он был огромным ублюдком. Шесть футов четыре дюйма1, как я. Моя мама была крошечной. Пять футов два дюйма2 и сто фунтов3, мокрой. Она была такой маленькой. Я знал, что однажды он убьет ее. Я помню, как она замирала, как будто пыталась исчезнуть в кресле, в котором сидела. Знаешь, однажды он избил ее, потому что во время ужина зазвонил телефон. Звонок был ему — наверное, одна из шлюх, с которыми он ей изменял — и потому что она встала, чтобы ответить, она получила сломанную руку.
Я привыкла контролировать свои эмоции, но сейчас это невозможно. Не тогда, когда я слышу это от него. Он говорит это так спокойно, но в его голосе столько боли и гнева, что мне становится больно.
— Кейден...
Но он не закончил.
— Вот с кем ты живешь. С кем у тебя дети. С сыном насильника и убийцы. — Он снимает кепку, бросает ее на стойку между нами и смотрит мне в глаза. В них столько эмоций, что трудно выделить какую-то одну. — Ты знаешь, почему я стал боксером?
Я догадываюсь, что он собирается сказать, но качаю головой и тихо отвечаю:
— Нет.
— Потому что я был злобным ребенком. Я постоянно дрался. Еще до того, как все это произошло.
— Это понятно.
— Но не оправдываемо.
Он смотрит на меня, как будто вызывает меня на спор. В любой другой ситуации я бы поспорила, но сейчас я не могу сказать ничего, что заставило бы его изменить мнение.
Когда я ничего не говорю, просто смотрю ему в глаза, надеясь, что в моем взгляде читаются забота и любовь, он продолжает:
— С возрастом драки становились все хуже. Я затевал драки сразу с несколькими ребятами. Драки один на один стали скучными, слишком легкими, потому что я был больше большинства ребят, даже тех, кто был старше меня. Потом, после одной особенно жестокой драки, меня арестовали — я избил сына полицейского. Не самый умный поступок в моей жизни. — Он смеется так, как я не люблю, самоиронично.
— Меня собирались отправить в колонию для несовершеннолетних, но, наверное, судья увидела во мне что-то — или просто пожалела меня. Ее отец в молодости был профессиональным боксером, а после окончания карьеры открыл спортзал, где тренировал других бойцов. Она назначила мне общественные работы там. Двести чертовых часов я там убирался и был, по сути, подручным ее отца. На прощание она сказала мне, что мне нужно выплескивать свою злость, и что боксерская груша — лучшее место для кулаков, чем лицо другого человека. Ее отцом оказался Генри Дюваль.