Риверстейн
Шрифт:
Еще несколько зверей завыли справа и слева, создавая весьма неприятное ощущение, что нас окружают. Девчонки сбились с шага, нарушая торжественный строй, боязливо собрались в дрожащую кучу. Аристарх с Алфеей тревожно озирались, не зная, что предпринять. То ли дальше продолжить шествие, то ли плюнуть и спрятаться за каменные стены приюта. Хотелось плюнуть, желание это столь отчетливо читалось на их лицах, освещенных луной, что даже первогодки это поняли.
— Не расходится, — приказала Алфиа, потрясая прутом и тревожно озираясь, — всем стоять! И потрусила к началу процессии, вернее кучки.
— Как волки близко, — тихо сказала Ксеня мне в ухо, — никогда так близко не подходили. Словно прям у ограды воют.
Я кивнула, подула на замерзшие пальцы, непочтительно засунув ветку под мышку. Подруга права, я не помню, чтобы волки так близко подходили к Риверстейну. Иногда, конечно, доносились протяжные волчьи песни, но далеко, в лесу, ближе к Границе.
Я с интересом прислушалась.
— А красиво поют, — удивилась, — с чувством.
— Все-таки ты, Ветряна, скаженная. С каким чувством, это же волки! Жрать они хотят. Вот схрумкали бы пару послушниц, еще пуще б запели. От радости уже!
— Нет в тебе романтики! — я задумчиво уставилась на звезды. — красота-то какая!!! Посмотри.
— Ага, предпочитаю на лавке у печи пирожки рассматривать. Вот то красота, — буркнула подружка, — да и неуютно как-то… так близко воют… страшно.
— А мне вот нет, — призналась я и сама удивилась. А ведь, правда, не страшно. Даже как-то… нравится. Ведь красиво же поют, в самом деле!
Я прикрыла глаза. В том, что волки именно поют, а не воют бездумно с голодухи, я даже не сомневалась. И чудилось, что я даже понимаю, о чем их песня. О свободе… о безудержном беге по рыхлому снегу…об острых запахах леса, что не дают спать… о ветре, с которым можно играть в салочки… об одиночестве… о надежде, что переживут зиму, встретят весну и цветение трав…
Мне безудержно захотелось поднять лицо к луне и подпеть… или подвыть!
— Ветряна, что с тобой? — Ксеня рассматривала меня подозрительно.
— Повыть захотелось, — серьезно сказала я.
— Ааа… ну да, это бывает. Мне показалось, что ты их слушаешь.
— Ну да, слушаю. Слова красивые…
— Какие слова? — пискнула Ксю, округлив глаза.
— А… — я махнула рукой, — пошли, вон наши в тепло потянулись.
И поковыляла к приюту, отмахиваясь от подружки. Волки словно расстроившись, что слушатели удалились, замолчали.
Ужин порадовал жидкой овсянкой и ржаной краюшкой.
— С такими харчами скоро не волки нас, а мы их жрать пойдем, — хмуро сообщила Ксеня, размазывая содержимое тарелки. Я захихикала, представив свою боевую подружку с топором в одной руке и обалдевшим от такого нахальства волчарой- в другой. Ксеня тоже улыбнулась.
Мы еще похихикали, так и эдак представляя эту картину, поэтому я вспомнила о произошедшем, и посерьезнела.
— Данина говорит, в деревнях пропадают дети. И еще, у нас в приюте- тоже. Только настоятельницы это скрывают. — прошептала я, оглядываясь, чтобы не услышали другие. Впрочем, особого внимания на нас никто не обращал, послушницы торопливо стучали ложками. Наставница у окна лениво рассматривала зал, присматривая за воспитанницами.
Я потихоньку рассказала Ксени все, что услышала от травницы. О подслушанном разговоре Божены и Гарпии, вернее, той части, где речь шла обо мне, говорить не стала, слишком он был… странным. Хотелось самой для начала все обдумать.
Подруга задумалась.
— Непонятно… куда ж они все подевались? И даже следов не осталось? Ни снежка примятого, ни сломанных веток, ни отпечатков на земле?
— Ни-че-го! Охотники искали, с собаками и — никаких следов. Вернее следы есть, детей, до определенного места, а потом, обрывается!
— Улетели они что ли? — недоуменно сморщила лоб Ксеня, — не бывает же так! А может, это все байки деревенские? Сама знаешь, горазды они сочинять небылицы!
Я пожала плечами. Может, и байки, но на душе тяжело. Да и наставницы наши перепуганные ходят, тревожные, а наших грымз так просто не испугать.
— У нас тоже пропадают, — задумчиво сказала Ксеня. — сама подумай, послушниц становится все меньше и меньше, куда они деваются? Младшие раньше пять столов занимали, а сейчас- три…
— Ну, Гниль по весне разгулялась… — неуверенно сказала я.
— Ага… это нам так сказали. Что Гниль…надо в Пустошь сходить, — решительно сказала Ксеня, — разузнать, что там да как. Ох, не нравится мне все это!
А то, мне тоже…
— Как же мы туда сходим? Не пускают же!
— Придумаем! — подруга в третий раз облизала пустую ложку, и с сожалением обозрела пустую миску и поднялась. В том, что Ксеня обязательно придумает как сбежать в деревню, я не сомневалась.
К сожалению, планы по посещению деревни пришлось отложить. С вечера бодрая и решительная Ксеня к утру проснулась с горячечной головой и красными, воспаленными глазами.
— Студенная Хвороба! — обрадовала нас прибежавшая Данина.
Ксеня застонала. Все знают какие отвратительные на вкус настойки от этой напасти! Гадкие настолько, что болеть хворобой мы искреннее стараемся пореже!
— И ты, Ветряна, мне тоже не нравишься, — заявила Данина, ну-ка покажи язык!
Я высунула кончик, косясь на недовольно застывшую в углу Гарпию. Отлеживание в постели одной послушницы, она скрепя сердце еще могла пережить, но двух!!! Да еще каких!!! А как же ее любимое утреннее развлечение с хлыстом?
Однако Данина непреклонно стояла на своем.
— Ветряна, Ксеня, живо в постель! Не хватало мне еще всех послушниц заразить! Как вас потом лечить? Лорд ректор приедет, а у нас все по койкам лежат, хворают, его заражают! Он ругаться будет, мол, не усмотрела Данина, прозевала, прошляпила!!! Живо в постель, кому говорю!
Гарпия скривилась, упоминание лорда ректора ей явно не понравилось, однако перспектива, нарисованная хитрой травницей, не понравилась еще больше. Потому что влетит тогда не только ей, но и Гарпии тоже.