Родичи
Шрифт:
В зале оказалось достаточно свободных столиков, окруженных диванами «а-ля плюш», и Карлович потянул нового знакомца за столик возле самой сцены. При этом от старого эротомана не ускользнула реакция студента Михайлова на происходящее действо.
Толстяк отчетливо увидел, как вспыхнули глаза гения, когда девица грациозно отщелкнула бикини, раскрывая секрет своего лона. Огромная татуированная бабочка красным крылом старалась укрыть самое таинство, но тщетно, отчего глаза студента Михайлова разгорались все более и испускали искры наподобие бенгальского огня.
Однако, как он страстен, подумал тенор, а вслух сказал небрежно, что девица из новеньких, прежде никогда здесь им не виденная.
В углу ворковали цветастые стриптизерки, ожидая своего выступления на сцене или приватного танца за столиком.
– Можете ответить мне честно? – придвинулся толстяк к студенту.
– Отчего же нет? – откликнулся молодой человек, но Карлович прекрасно видел, что данными мгновениями все существо спутника находится в лоне новенькой девицы, которая откровенно, даже с задором открывала взгляду свой прекрасный бутон с так и не долетевшей до розового цвета бабочкой.
– Вы – стрейт? – выдал свой вопрос толстяк в ухо молодого человека.
– Что? – не понял студент Михайлов.
– Вы только с девочками или с мальчиками тоже?
– Я не понимаю, – ответил, на секунду оторвавшись от сцены, молодой человек.
– Глаза ваши прекрасные сверкают только от женского тела или мужская плоть вас тоже волнует?
– Ах, это… Нет-нет, только женщины…
Если бы студент Михайлов не был увлечен созерцанием загорелых ягодиц, то, вероятно, заметил бы огорченные глаза тенора Алика.
– Я тоже охоч до женщин, но время слегка охладило мой пыл и заострило эстетическое…
Танец закончился, и томный голос диджея объявил:
– Для вас танцевала божественная Орнелла!
Девушка мгновенно собрала разбросанные аксессуары и исчезла за кулисой.
Организовалась пауза, и Карлович захлопал пухлой ладошкой по плюшевому диванчику, призывая бесхозных красоток, толкущихся в ожидании клиентов, прибыть на свободные места. Стайка тотчас вспорхнула по-воробьиному и через мгновение приземлилась за столиком тенора. Алик театрально заулыбался и, обняв разом всю стайку, спросил, как поживают милые пилятушечки.
– Алик, – заверещали наперебой девицы. – Аличек, мы шампанского хочем!
– Поди, самого дорогого?
Вместо ответа свежие ротики, блестящие помадой, облепили мягкие щеки тенора, сопровождая поцелуи нескромными звуками.
– Бутылку «Дом Периньон»! – воскликнул толстяк, на что девицы тотчас отлипли от него и почти хором спросили:
– На всех?
– Две «Периньона» или два «Дома»!!!
Девочки были щедры для щедрых клиентов. Одна, лысая, с глазами «миндаль», всосала губы тенора, а остальные защекотали худыми пальчиками с силиконовыми ноготками в интимных местах толстяка, отчего у того родилось в душе прекрасное настроение.
– И всего-то за два «Периньона» счастье! – вырвал свои губы из глубокого плена Карлович. – А что дальше будет!!!
Однако молодой человек сник, к шампанскому не притрагивался, а на девичьи приставания вяло отмахивался.
– Что с вами, гений? – воскликнул Карлович. – Что лик ваш потускнел?.. А ну, Динка, поищи у него что-нибудь!
Динка с готовностью пловчихи-спринтерши нырнула под стол, но тут же вынырнула.
– Может быть, ему мальчики нравятся? – спросила.
– Нет, – твердо ответствовал Алик, сочно откусывая от целого ананаса, очищенного, словно луковица. – Мальчики, мальчики!.. Новенькая его зацепила!
– Оррррнелла? – раскатисто спросила негритяночка Ира. – Так она не дает!
– У нее принципы, – подтвердила лысая, выпуская шампанские газики из ротика в кулачок.
– Сколько стоят принципы?
– Нет, правда! – вступилась чернышка. – Ты, Аличек, подаришь черной девочке «Франклина»?
– И мне, и мне!.. – загалдели остальные.
– За «Франклинов», пилятушки, работать надо! Много работать!
– Мы согласны, Аличек! Разве кто-то против?!
– Зо-ви-те Орне-е-елллу! – пропел Карлович сочным тенором.
– Не пойдет, – замотала головой, похожей на фундук, лысая.
– А вы ей «Франкли-и-ина-а-а» снеси-и-те! – И выудил из портмоне стодолларовую купюру.
Лысая двумя пальчиками приняла оплату и вынесла свое змеиное тело за кулису. Алик причмокнул, глядя на ее чуть худые, но длиннющие, как циркуль, ноги.
– Придет, – прошептал Карлович на ухо студенту. – Считайте до шестидесяти.
И действительно, не прошло и минуты, как из-за кулисы выскользнула обладательница великолепной бабочки. Вне сцены она оказалась не столь высокой, не столь красавицей, но, как подметил опытный Алик, девчонку что-то роднило с молодым человеком, вот только что? Может быть, взгляд?..
Карлович пригласил девушку сесть, указав перстом место рядом со студентом Михайловым. Она огляделась, решилась, присела на плюш, ухватившись тоненькими пальчиками за ножку бокала с шипящим «Домом».
– Мое! – вскричала Динка, на что Карлович вдруг обозлился и совсем не тенором отбрил девицу.
– Здесь ничего твоего нет! – пробасил.
Динка надула губы, промолчала, уступив бокал новенькой, но осталась сидеть, пока голос диджея не произнес:
– Примадонна Грета… сейчас… для вас… здесь!..
– Ой, мальчики, девочки, это меня! Аличек, ты меня дождешься? – И, не слушая ответа, Динка-Грета исчезла за кулисой.
– Пойдешь сегодня с ним! – прошептал Карлович на ухо Орнелле повелительно.
– Я ни с кем не хожу! – жестко ответила девица. – Я не собачка!
– Пятьсот долларов, – шепот Алика напоминал опушенный в воду раскаленный металл.
– Я танцовщица, а не проститутка!
– Здесь все танцовщицы! – Карлович расхохотался, испытывая огромное желание ударить девчонку пухлой ладошкой по упругой заднице так, чтобы руку ожгло. – Как тебя там!.. Верка?.. Надька, Катька?!!