Чтение онлайн

– Знаете, что! – кричал пьяный тенор. – У нас целых два локомотива! Один запасной с запасными машинистами! Вот такие мы важные!!!

Лидочка, выпив сто пятьдесят граммов под лимончик, улеглась спать в отдельном купе, а вконец окосевший Алик, обняв Ахметзянова, плакал, признаваясь патологоанатому, что не он его отец, что никогда он плейбоем не был, а был простым гомосексуалистом. А девицы? Так они для отвода глаз всегда были!

– А с матерью твоей я дружил сильно!..

Господин А. уложил Веру в пустом купе и обещал скоро вернуться…

Прошел через несколько вагонов к хвосту поезда. Ни единой души… Лишь в последнем встретил проводницу, маленькую черноволосую женщину.

– Вы у меня один сегодня, – сказала она. – Выбирайте любое место!

Студент Михайлов улыбнулся, забрался на верхнюю гтплку и тотчас заснул…

Глубокой ночью полупьяные Алик и Ахметзянов вылезли на платформу станции Бологое подышать.

– Смотрите-ка, – заметил Карлович, – от нас локомотив запасной и один вагон отстегнули!

– Вон они едут, – указал Ахметзянов на двигающийся в обратную сторону маленький состав. – Смотрите, как колеса сверкают, будто серебряные!..

– Эффект ночного фонаря! – поднял палец Алик и увлек импресарио спать…

Перед пьяным сном патологоанатом вдруг вспомнил Алеху, больничного охранника, которого он устроил на работу, поручившись перед его матерью… Здесь его мысль перебилась заграничным турне, и он в мечтах задремал.

А в Питере недосчитались одного человека – студента Михайлова, гениального господина А.

Какая тут буча поднялась!

Лидочка хотела Алику волосья выдергивать, когда тот вспомнил об отстегнутом ночью в Бологом вагоне.

– Совсем допился, дегенерат! – вопила старуха. – И этот, Дягилев хренов!

– Найдется, – оправдывался тенор. – Куда ему деваться! Сейчас в Бологом запросим!

А Бологое ответило, что никаких вагонов у них не отстегивали!..

Вера почему-то знала, что он не вернется.

Спектакль переносили целую неделю, пока окончательно не поняли, что господин А. исчез для балета безвозвратно.

Большой отбыл в Финляндию с оперой «Хованщина».

Через две недели Вера дождалась показа в Мариинку. Бывшую приму встретили холодно, и она танцевала в самом конце показа. Зато как она танцевала!

Все старики плакали и шептались, что после Павловой и Лидочки не было в мире такой гениальной балерины!..

Ее зачислили в штат, и уже через три месяца она танцевала гастрольную Жизель в Ковент-Гардене…

А Ахметзянов вернулся в Москву, приехал в Боткинскую и бросился в ноги Никифору.

– Да что ты, в самом деле! – стушевался Боткин.

– Хочу работать с тобой! – щупал ляжки хирурга несостоявшийся импресарио. – Рядом с гением хочу быть!

– Кем же? – спросил польщенный Киша.

– Патологоанатомом, – выдавил Ахметзянов. – Простым!..

Боткин развел руками и улыбнулся.

– Что ж, изволь! Я своих земляков не забываю! Место в прозекторской есть, так что оформляйся!..

До своих от Анадыря Ягердышка добирался трое суток. Ехал попутными, шел пешком, а в последнем районном центре перед Крайним Севером купил за доллары собачью упряжку и погнал ее к родному чуму.

Пулей влетел и обнял жену свою Уклю.

– Ты вернулся, – улыбнулась женщина. – Муж мой!..

А потом он проник своим телом в меха и, выполнив супружеский долг, вытащил подарки. Красивый платок повязал ей на голову, пачку прокладок «Котекс» вручил в самые руки жены, затем выудил из-под стельки двести долларов и на жизнь подарил. При этом вспомнил генеральскую жену и почему-то перекрестился.

А она, в свою очередь, рассказала, что скучала и что старик Бердан умирает…

И он бросился к нему, своему единственному другу, и сердце его стучало, как у смертельно испуганной птахи.

Он застал старика лежащим и совсем слабым. Рядом сидел шаман Тромсе и курил трубку…

– Однако, вернулся! – прошамкал Бердан.

– Вернулся…

– Видал Америку?

– Видал.

Старик закашлялся, и тело его сотрясалось долго.

– И как она, Америка?

– Не наша она, – ответил чукча.

– Вот и я так думаю…

Брат адвоката докурил трубку и вышел.

– А я тебе Spearmint привез! – сообщил Ягердышка. – Кучу целую!

Достал из кармана пачку, сдернул с нее обертку, раскрыл три пластинки и принялся совать их в рот Бердану.

– Пожуй! А завтра пойдем щокура ловить!

– Не пойдем! – проворчал старик, выплевывая иностранную смолу.

– Почему же?

– Не видишь, умираю!

– А как же я?

– А это не мое дело!

– Вот умираешь, – обиделся Ягердышка, – а все такой же злой!

Из глаза Бердана выкатилась слеза.

– Ивана Иваныча увижу, – прошептал он. – Беринга… Про тебя расскажу!

– Спасибо, – прослезился Ягердышка.

– А Бог меня твой возьмет к себе?

– Так покреститься надо! – воодушевился чукча. – Говорят, что даже песком перед смертью крестить можно, если Святой воды нет!

– А где же его взять, песок, однако? Не в пустыне живем!

– Можно снегом!

– Я так спросил, – шмыгнул носом Бердан. – Пойду к своим…

Старик закрыл глаза, глубоко вздохнул и выдохнул в последний раз…

Ягердышка заплакал и проплакал над телом умершего Бердана до вечера. А потом пригнал собачью упряжку и, завернув остывшее тело в шкуры, перенес на нарты.

– А ну пошел! – прокричал кореннику, и сани укатили в короткую весеннюю ночь…

– К своим! – перекрестил гавкающую упряжку чукча.