Родина

Дверь распахнулась, и на крыльце одноэтажного деревянного дома показался человек среднего роста, лет под сорок. Быстрым движением обдернув на себе темносиний, без знаков различия, суконный морской китель и надвинув пониже на лоб такую же фуражку, человек легким шагом подошел к черной, довольно поношенного вида машине «эмочке».

— На стройку! — кратко сказал он шоферу и, откинувшись на подушки, набил самшитовую трубочку.

Чуть покачиваясь, он сидел в позе наслаждающегося минутой отдыха, но его небольшие, круглого разреза, коричневые глаза со сдержанной жадностью все вбирали в себя: и золотистую рань августовского утра, и широкую дорогу, и встречные машины, и дома заводского поселка, мелькающие занавесками и цветами на окнах, и голубые, словно окаменевшие волны, далекие горы Уральского хребта, и дымки заводских труб. Когда машина, обогнув закопченную кирпичную ограду завода, выехала на пригорок на берегу реки, он приказал шоферу остановиться.

— Который раз застопориваем — и все на этом месте. Неужто вам, Дмитрий Никитич, наша Тапынь так понравилась?

— Как раз наоборот, товарищ Кульков, — спокойно ответил Дмитрий Никитич. — Мне далеко не все здесь нравится.

Посасывая свою трубочку, Дмитрий Никитич обозревал дымную панораму завода.

— Этакая чепуха! — бормотал он, попыхивая крепким, ароматным табаком. — Чорт бы их побрал, этих Демидовых! Умные, хваткие были мужики, а завод притиснули к горе, будто расти ему после себя не велели.

— Тесно у нас на заводской территории, это точно, — согласился Кульков.

— И пестровато, пестровато, — говорил Дмитрий Никитич, обозревая приземистые чумазые строения, многие еще демидовских времен, и кое-где втиснутые между ними высокие новые корпуса, выстроенные за последние годы.

Потом он перевел взгляд на гору, левый склон которой, обращенный к берегу реки, был срезан сверху донизу.

— А ведь неплохо мы от этой допотопной ковриги целую краюху оттяпали… а, Кульков?

— Куда лучше, Дмитрий Никитич, — улыбаясь всем широким, в рябинках, лицом, ответил Кульков. — Новая дорога получилась!

Дорога, еще глянцевито чернея свежим гудроном, тянулась к лесу, у поредевшей опушки которого возвышался рыжий вал железнодорожной насыпи. Дальше, словно взбегая по взгорбленной земле, высоко над излучиной реки стоял лес, мшисто-зеленый, мохнатый, вольный; тени его темнели в спокойной воде.

Круглые глазки Дмитрия Никитича, все так же сдержанно посверкивая, смотрели уже вверх, навстречу мрачной лесной чаще, и, словно примериваясь и проверяя что-то, с явным удовольствием рассматривали молчаливые хвойные массивы над рекой.

— Да-да… — пробормотал он, — похоже, сегодня будем взрывать вон ту скалу. Так, так… Ну, поехали, товарищ Кульков.

Легким движением, бесшумно, он будто влетел в машину, захлопнул дверцу и тут же распахнул ее, крикнув:

— Эй, сталевары! Садись, подвезу!

Двое мужчин подошли к машине. Широкоплечий высокий молодец, смуглый, черноглазый, с целой шапкой крутых цыганских кудрей на красиво посаженной голове, поместился рядом с Дмитрием Никитичем. Второй, светловолосый, с редкими усиками над толстой, будто припухшей губой и такими же припухлыми веками и голубыми глазами, сел рядом с шофером, застенчиво проронив окающим уральским говорком:

— Большое спасибо, Дмитрий Никитич.

— Ну как, товарищ Ланских? — оживленно обратился к нему Дмитрий Никитич. — Не выдержало сталеварское сердце: уже хочется местечко для новых мартенов присмотреть?

Ланских обернулся:

— Да оно не худо. Уж если я старые демидовские печи своими руками переделывал, так тем больше аппетита у меня к новым мартенам!

— Эх, таких мартенов, как у нас на юге, здесь еще не видывали! — не скрывая пренебрежения, заметил чернокудрый сталевар.

— А вы откуда, товарищ Нечпорук? — спросил Дмитрий Никитич.

— Я с-под Ростова. Там у нас такие чертовы мартены были, такая ж была силища!

— Уж будто? — поддразнил Ланских, и толстые его веки насмешливо опустились.

— Что «будто»? — передразнил Нечпорук. — Уж я-то знаю… своими руками те мартены клал, своими… и взрывал… — глухо добавил он.

Машина остановилась перед обширным котлованом. По дну его, в той части, где лопатам уже нечего было делать, расхаживали несколько человек.

— Вот здесь, — густым, сочным басом произнес сивоусый великан в кожанке и, притопнув тяжелой, как кариатида, ногой в охотничьем сапоге, вдавил каблук в землю. — Вот здесь граница цеха номер четыре и номер восемь.

— А вот мы сейчас проверим, — сказал высокий тонкий человек в серой шляпе. Он вынул из кармана свернутую в трубочку клеенчатую тетрадь, расправил ее на колене и, ведя пальцем, начал искать что-то в аккуратных столбцах цифр и строчек, исписанных некрупным и четким почерком.