Чтение онлайн

А потом она стала стыдиться его — с тех пор, как оказалась в компании Нади. Это были мальчики и девочки — обитатели коттеджей, высоких домов с лоджиями, окнами «фонариком» — народец, связанный общностью семейных знакомств, но отчужденных, о т д е л е н н ы х друг от друга, как могут быть отделены только жители огромных домов. Всеведущие, слегка напыщенные от сознания могущественности своих отцов, они, однако, не без любопытства внимали рассказам Али о чудном ремесле ее отца, о том, что он, ее отец, был в свое время художником в Сарычевском театре. А Илюшка… господи, своей заботливостью, слепой братской привязанностью к Але он как бы нарушал некие неписаные порядки компании, в которой каждый утверждал свое Я небрежностью или даже легким равнодушием к другому. Если они оказывались в лесу, он вдруг мог вытащить из целлофанового кулька ломоть хлеба с огурцом или картошкой в мундире и сунуть Але — ешь, ешь, ты, верно, проголодалась! Или снять с себя свитер и не отвязаться до тех пор, пока она не натянет свитер на себя.

Мальчики из компании, особенно постарше, смотрели на Илюшку как на досадную помеху и вяло, но со злорадством задирали его, а она, и сердясь на него, и пугаясь, как бы его не поколотили, говорила пренебрежительно: «Ах, этот Илюшка, он мне как братик или, знаете, как зверек домашний!» — и хохотала громким, неестественным смехом. Но, когда они покидали компанию и оставались вдвоем в улочке поселка, а потом пробирались по коридору на кухню, ей хотелось, чтобы он ее поцеловал. И опять он злил ее — недогадливостью. Однажды она взяла крепко его лицо, так что он, кажется, даже испугался, и поцеловала.

«Илюшка, Илюшка!» — думала она печально, остро желая, чтобы он сию минуту оказался рядом. Он и — Надя. С ней многие сложности упрощались. Благопристойное поведение мальчиков, окружавших их, как будто бы тяготило Надю. А вот Илюшка ей нравился. Аля позже поняла: он странно соединял в себе благопристойность, скромность поведения с замашками отчаянности. То есть он никогда не был драчуном и забиякой, но он держал на своем круглом, миротворческом лице, даже личике, готовность отразить любые наскоки. Он, простоватый мальчик окраины, становился сразу как бы лучше, как бы даже внешне опрятнее, когда с ними была Надя. Между ними, безусловно, была взаимная симпатия, и Аля ревновала их друг к дружке. Но именно их скрытая приязнь нравилась Але, и она сама же и огорчилась бы, если бы та приязнь нарушилась. Их отношения как бы соединяли для Али две ее жизни — простоватую жизнь в поселке и ту, которой она жила в школе и когда общалась с подругами и мальчиками из коттеджей и домов с «фонариками».

Надя теперь в Кисегаче, а Илюшка упорно избегает Алю.

Неизвестно, может быть, она решилась бы наконец и явилась бы к нему как ни в чем не бывало — но тут случай подвернулся, правда, сильно ее напугавший. Мать однажды сказала, что Илюшка сорвался с балки и прямо на бетонный пол — они опалубливали колонну в машинном зале.

— Я побегу, — сказала Аля, — ты посиди, а я… я не могу не побежать. Сейчас же!

Благо, воскресенье, и мать могла бы посидеть с Женечкой хоть весь день. Аля спешно собралась и поехала. Сперва она хотела зайти к Лизе разузнать, но, оказавшись в коридоре, тут же постучала к Илюшке. Услышав его голос, она рывком толкнула дверь. Илюшка, живой и невредимый, сидел за столом и ел яичницу. Тетя Валя очень обрадовалась Але, но вдруг заторопилась к соседям. Когда за нею закрылась дверь, Аля спросила:

— А ты… не болеешь?

— Нет, — сказал Илюшка, краснея и отодвигая сковородку. — А что?

— А говорят, ты с балки сорвался.

— Ну, было. Только я скатился вместе с пластиной.

— А пол, правда, бетонный?

— Основание машзала, — усмехнулся Илюшка, — конечно, бетонный. Когда делаем перекрытия, надо же двигаться от балки к балке. Так я пошел по самой пластине, а она лежала на ляпухе. Ну и сорвался, съехал на пластине. Ты что, Борейкина видела?

— Нет, мама сказала.

Он доел яичницу и поднялся.

— Да, — как бы спохватился он, — тебя надо поздравить с потомством! — Голос у него был наигранно веселый, но он не смотрел на нее. — Как назвали-то?

— Женей, — тихо ответила она. — Ну, так я пойду.

— Как жалко, — сказал он. — А то бы двинули куда-нибудь.

— А что, и двинем! — выпалила Аля.

Он рассмеялся:

— На базар?

— На базар!

Он живо стал одеваться.

— Ты, наверно, думаешь, я себе ондатровую шапку иду искать. А я — ножовку. — Он опять рассмеялся. — Ужасный тип этот Борейкин! Он ведь у нас бригадир.

Миша Борейкин тоже был их соседом, только его семья жила не в бараке, а в собственном домике. Он был старше лет на десять, во всяком случае, когда они с Илюшкой были сопляки, он уже катал их на взрослом велосипеде.

— Ты смотри, — сказала Аля, чтобы только не молчать, — а я и не знала, что он бригадир.

— Бригадир, бригадир. На складе есть ножовки, а Миша запретил мне выдавать. В воспитательных целях — мол, впредь терять не будет. Я ему про пилу говорю, а он мне: почему в самодеятельность не ходишь? Или хотя бы в экономический кружок?

— Ну, а ты?

— А я говорю, книги читаю. Например, «Возникновение жизни» Джона Бернала. Беда, говорит, с вами — то книги читаете, то хулиганите.

Илюшка, кажется, был рад, что она едет с ним на базар, и болтал всю дорогу, пока они ехали в автобусе. Он то ли старался веселить ее, то ли просто пугался молчания.

— За прошлый год нам знамя вручили, — рассказывал он, — хорошо все прошло. А Миша до сих пор меня проклинает. Зачем, говорит, вперед полез, раз у тебя пуговица оторвалась? А у меня, и правда, пуговица оторвалась, так я вместо нее гвоздь приспособил. Как это, говорит, ты посмел с гвоздем своим вперед выскочить — прямо к секретарю обкома, стоял бы сзади…

Часа два, наверно, они ходили по базару. Он все припоминал забавные истории, так что в конце ей даже стало обидно: что она, ребенок? Зачем он ублажает ее потешными разговорами?

— Ты ножовку-то думаешь покупать? — спросила она хмуровато.

— Думаю, — буркнул он, заворачивая к рядам. Тут он заговорил другим тоном: — Ты помнишь, какой я был трус, но это вроде не очень было заметно, правда?

— Потому что ты хорохорился, — сказала она.

— Нет, нет! Я не хорохорился, я пренебрегал. Я думал: что ж, пусть я трушу хулигана… это так унизительно, — но я думал: пусть, зато никто в классе так не решает задачи, как я. — Он помолчал. — Я и сейчас ужасный трус. Я вот думаю: значит, я не так уж сильно презираю подонков, чтобы не бояться.