Шрифт:
Глава 1
«Можно ли раздеться догола, чтобы кто-то смотрел на тебя нагую? Можно — если любишь, и любима! А если за деньги? Господи, еще полгода назад, до приезда в Амстердам, такие мысли мне и в голову не приходили…»
Миранда шла по набережной Геренграхт. Ветер, налетая, морщил темно-зеленую гладь канала, влажной лапой касался кожи.
«Этот Мюллер, наверно, будет прикасаться ко мне?»
Вздрогнула.
«Не ходи… — подначивал внутренний голос. — Возвращайся, пока не поздно». Она замедлила шаг, потом и вовсе остановилась. Трезвонил, подъезжая к остановке, трамвай. «Не ходи! — заливался звоночек, — не-хо-ди-нь…»
«На набережной пустынно. Время завтрака… А кто, собственно, ей мешает повернуть обратно? До Художественного музея — быстрым шагом минут пятнадцать, а от него до студенческого кафе — рукой подать. Бутерброд с ломтиком ростбифа, чашка горячего шоколада… и всего за пару гульденов. Все уже там! На сердце стало легче…
Сердце ни при чем, дорогая Миранда! О желудке своем беспокоишься? Ничего, потерпит… В кошельке всего семь гульденов».
Вздохнула. Проводив взглядом хвост трамвая, энергично зашагала по мостовой, переходя на другую сторону улицы.
«Передай Эрнсту Мюллеру, что я согласна». Это же она сама сказала Майне? Сама… Тем более и выбирать было не из чего! Давно бы так! Кому нужно ее упорство, достойное лучшего применения? Скорее даже обыкновенная глупость, если не умеешь трезво оценить ситуацию, страшишься посмотреть правде в глаза. Без денег, но зато независимая! Семь гульденов и море отчаяния. Прелестно! В чужой стране живешь впроголодь и постигаешь тайны мастерства великих голландцев. Хотя, как ни странно, картины мэтров становятся яснее, проникновеннее и прекраснее, когда сосет под ложечкой…
А если она лишится крыши над головой? Майна сейчас заплатила за нее, теперь сама на мели. Стипендия, конечно, опять опоздает. Пока фонд раскачается, пока перечислит деньги из Нью-Йорка в Амстердам, пройдет дней десять, не меньше.
Час работы у Мюллера? Ну, натурщица! Ну и что? Сущий пустяк в сравнении с тем, что ждет впереди».
Миранда повеселела, но скоро снова впала в уныние. В центре было многолюдней, чем обычно. «Все улыбались, наверное, потому что пришла весна. Она могла бы тоже радоваться, если бы… Если бы не эта отчаянная тревога, она бы тоже шла не спеша, разглядывая витрины и улыбаясь. Так ждала весны! Самые трудные месяцы позади, а такая тоска! Щемило в груди…»
Когда с деревьев опали листья, и голые ветки беззащитно качались на ветру в холодном зимнем свете, она ждала, что придет весна, каналы очистятся ото льда, васильковым цветом расцветет небо, ласковое северное солнышко засверкает и отогреет все вокруг.
И, правда, в одно прекрасное утро Северное море проснулось и легонько вздохнуло. Зашумел, пронесся нежно-горьковатый ветерок с запахом раскрывшихся почек… и старый город обрадовался и помолодел. Расплылись в улыбке румяные рожицы тюльпанов. Таращатся на мир веселым глазом сквозь умытые окна цветочных магазинов, трогательно важничают в накрахмаленных воланах ослепительно белых занавесок…
— Правда, красивый город? — спросила Майна, когда, проснувшись, увидела свою подругу, прильнувшую к окну.
Миранда, облокотившись локтями на подоконник и обняв ладонями подбородок, стояла на коленях на скамейке перед окном и любовалась неброской, торжественно-спокойной красотой пейзажа.
«Говорят, Амстердам — Северная Венеция, — думала она. — Зачем нужно все обязательно сравнивать? Что за дурная манера! Венеция — это Венеция, Амстердам — это Амстердам, и другого похожего города быть не может».
— Впечатляет, — сказала Майна, уставившись в потолок. — Я думаю, такое мог бы написать только Рембрандт.
Миранда лукаво глянула на подругу:
— Именно Рембрандт и смог передать всю прелесть и тонкость жизни. Ты это хочешь сказать? Изумительный город!
Широко раскинув руки, будто желая обнять и подругу, и весь мир, Миранда отошла от окна.
— К ночи да на голодный желудок особенно изумительный, — зевая ответила Майна. — Вечером, часиков в десять, хотела бы я посмотреть на твои восторги, — она откинула одеяло, встала и сунула ноги в шлепанцы.
Миранда рассмеялась и села на свою кровать, забравшись с ногами под одеяло и подложив под спину подушку.
— Тебе не удастся испортить прелестное утро. Жизнь прекрасна и удивительна! — сказала она.
— Продолжай в том же духе. Стипендиальная комиссия обязательно поручит тебе написать очередную восторженную брошюру, — проворчала Майна.
— Ну зачем ты так? Центр Харрингтона так много для нас делает, — улыбнулась Миранда и, приложив ладонь к сердцу, сказала:
— Уважаемые коллеги! Мы делаем все, чтобы помочь начинающему художнику. Мы хотим, чтобы вы достигли мастерства, развили свой талант именно там, где жили и создавали шедевры великие мастера живописи. Наши студенты в течение года получат возможность побывать в крупнейших европейских центрах, где собраны…
— А также возможность жить впроголодь и спать под открытым небом в этих крупнейших центрах в порядке обретения мастерства, — продолжила Майна. — Как жаль, что комиссия не упомянула об этом.
Миранда перестала улыбаться, легла и принялась смотреть в потолок.
— Ты права, — сказала она. — Звучит красиво. Заманчиво. Действительно, будто они не знают, что их помощь всегда приходит с большим опозданием.
— Парень, которому я позирую, тоже сидел на Харрингтоне. Только два года назад. Он говорит, что все это дикая волокита. Пока соберут сведения, пока раскачаются, пока деньги переведут — уходит уйма времени, — говорила Майна, стаскивая пижаму. — Говорит, и тогда также было.
Миранда вздохнула и села на кровати, спустив ноги на пол.
— Может, есть смысл опять позвонить в Нью-Йорк, поговорить с секретарем?
— Зачем? Что нового она скажет? То же, что и на прошлой неделе?
— Задержка не по нашей вине. Чек мы давно послали, — передразнила Миранда. — Ты права. Помнишь старый анекдот о том, какие на свете три самые страшные не правды?
— Не знаю, анекдот это или нет, но то, что мы на пределе — это точно. Может, в посольство позвонить? — предложила Майна, откидывая со лба пряди коротко остриженных каштановых волос.