Чтение онлайн

— Все в порядке, — успокаивает меня Патрик, и я ему верю. Прижимаюсь горящим лицом к его ладони, как будто он сможет унести в своих руках мой стыд и зашвырнуть его далеко-далеко.

Когда звонишь по таксофону из тюрьмы, собеседник знает об этом. Каждые тридцать секунд на линии раздается голос, который сообщает человеку на другом конце провода, что ему звонят из окружной тюрьмы Альфреда. По пути в душ я воспользовалась монеткой в пятьдесят центов, которую дал мне Патрик, чтобы позвонить.

— Послушайте, — говорю я в ту же секунду, как Фишер снимает трубку домашнего телефона. — Вы хотели знать, что говорить в понедельник на слушании.

— Нина? — Где-то в глубине его дома слышен женский смех. Звон стекла или фарфора, который моют в раковине.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Я только сел обедать.

— Ради бога, Фишер! — Я отворачиваюсь, когда с прогулки возвращаются мужчины. — Я не могу перезвонить вам в более удобное время, потому что следующая возможность мне представится только дня через три-четыре.

Я слышу, как шум становится приглушеннее, щелкает закрытая дверь.

— Ладно, что у вас там?

— Натаниэль не разговаривает. Вы должны вытянуть меня отсюда, потому что он сам не свой.

— Он не разговаривает? Опять?

— Калеб вчера приводил его. И… он общался жестами.

Фишер задумывается над сказанным.

— Если мы вызовем в качестве свидетеля Калеба и психиатра Натаниэля…

— Вам придется вызывать его повесткой.

— Психиатра?

— Калеба.

Если он и удивлен, то не показывает этого:

— Нина, дело в том, что вы сами все испортили. Я попытаюсь вас вытащить, но думаю, что это маловероятно. Если хотите, чтобы я попытался это сделать, вы должны неделю сидеть тихо.

— Неделю? — Я повышаю голос. — Фишер, речь идет о моем сыне! Кто знает, насколько хуже ему станет за эту неделю?

— На это я и рассчитываю.

Нас прерывает голос: «Вам звонят из окружной тюрьмы Альфреда. Если хотите продолжить разговор, бросьте еще двадцать пять центов».

К тому времени, когда я посылаю Фишера подальше, нас уже разъединяют.

Нас с Адриенной вместе вывели на получасовую прогулку. Мы бродим по периметру дворика, а когда становится холодно, стоим спиной к ветру под высокой кирпичной стеной. Когда надзиратель уходит, Адриенна курит сигареты, которые мастерит, сжигая апельсиновую кожуру, что собирает из мусорных корзин в столовой, а потом заворачивает пепел в вырванные пожелтевшие страницы из «Джен Эйр» — книги, которую ее тетушка Лу прислала на Рождество. Она уже вырвала 298 страниц. Я советую ей в следующем году попросить «Ярмарку тщеславия».

Я сижу, скрестив ноги на пожухлой траве. Адриенна присаживается рядом и курит, потом кладет руки мне на голову. Когда она выйдет отсюда, то станет косметологом. Ногтем она проводит от моего виска к затылку, разделяя волосы.

— Никаких хвостиков, — велю я.

— Не обижай меня. — Она разделяет волосы еще раз, параллельно первой пряди и начинает плести тугие косы. — У тебя такие красивые волосы.

— Спасибо.

— Это не комплимент, милая. Посмотри на них… как они скользят между моих пальцев…

Она тянет и дергает, несколько раз я даже морщусь. Если бы разобрать спутанные мысли в моей голове было так же легко! Дым от ее тлеющей сигареты всего в паре сантиметров от меня, он поднимается над моим плечом и опускается на баскетбольную площадку.

— Готово! — говорит Адриенна. — Разве не красотка?!

Разумеется, я не вижу. Прикасаюсь руками к узелкам и гребням, которыми на моей голове уложены волосы, а потом, просто из подлости, начинаю расплетать всю кропотливую работу Адриенны. Она пожимает плечами и садится рядом.

— Ты всегда хотела быть адвокатом?

— Нет. — А кто хочет? Разве дети считают профессию юриста шикарной? — Я хотела стать дрессировщиком львов в цирке.

— Еще бы! Расшитые блестками костюмы — это что-то!

Для меня дело было не в наряде. Мне нравилось, как Гюнтер Гебель-Уильямс входит в клетку с дикими зверями и заставляет их думать, что они домашние кошки. В этом, насколько я понимаю, моя сегодняшняя профессия недалеко ушла.

— А ты?

— Мой папа хотел, чтобы я стала центральным нападающим в «Чикаго Буллс». Я же склонялась к девушкам из Лас-Вегаса.

— А что твой папа говорит сейчас?

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

— Как по мне, лежа в двух метрах под землей, много не поговоришь.

— Прости.

Адриенна поднимает голову:

— Брось!

Но она уже мыслями где-то далеко, и, к своему удивлению, я ловлю себя на том, что хочу, чтобы она вернулась. Мне в голову приходит игра, в которую мы раньше развлекались с Питером Эберхардом. Я поворачиваюсь к Адриенне.

— Лучшая мыльная опера? — задаю я вопрос.

— Что?

— Просто подыграй мне. Скажи, что думаешь.

— «Молодые и дерзкие», — отвечает она. — Которую, кстати, эти дураки в общем режиме даже не удосуживаются посмотреть по телевизору в час дня.

— Самый плохой цвет карандаша?

— Жженая охра. Что с ним не так? Можно было бы просто назвать его «блевотина». — Адриенна усмехается — вспышка белого на черном лице. — Лучшие джинсы?

— «Левис 501». Самая уродливая надзирательница?