Чтение онлайн

— Я не знаю точно, кого я сейчас… имела в виду.

— Вы можете быть уверены, миссис Гарланд, что Тимоти было уготовано судьбой сыграть великую роль в своей области….

— Вы искренне верите в это, Дженни?

— Да. Работа над заключительными страницами «Диалога» убедила меня в этом. Я знаю, что он был близок к тому, чтобы самым неожиданным образом отойти от обычной манеры повествования. — Сказав это, молодая писательница извинилась, что ей пора уходить: — Я обещала своим студентам, оставшимся в городке, присоединиться к их новогоднему пивному кутежу.

Вскоре мы услышали, как под колесами ее автомобиля зашуршал гравий. Когда звук затих, Ивон сказала:

— Вы не можете представить себе, Карл, каких успехов эта молодая женщина добилась в третьем варианте своей рукописи. Но больше всего меня заставляют верить в ее будущее та свобода и естественность, с которой она использует сравнения и метафоры.

В подтверждение этого она показала нам несколько страниц рукописи, на которых карандашом были легко помечены понравившиеся Ивон фразы и предложения: «Взбешенная, как мамаша, которая силится протиснуть троих малолеток сквозь вращающиеся двери», «Он был бы неоценимым помощником Ганнибалу, когда тот пытался перетащить своих слонов через Альпы» — это было описание второго тренера из Небраски; или: «Он все всегда откладывал до следующего понедельника» — так она пришпилила заносчивого полузащитника, который никогда не попадал по воротам.

— Боюсь, что я относился к ней с предубеждением, — признался Стрейберт. — Дженни представлялась мне лишь источником дурного влияния на Тимоти.

А я видела в ней его спасение. Но в этот вечер я не стала возражать против ее ухода, потому что хотела поговорить со Стрейбертом и Ивон о том, что касалось только нас:

— У нас так много общего. Все мы теряли тех, кого любили. Я трижды: моего мужа, мою дочь, моего внука. Вы, Карл, дважды — ирландца-профессора, с которым встречались в Греции, а теперь — Тимоти. Вы, Ивон, того одаренного молодого человека, который умел рассказывать, но не умел написать.

— Откуда вы все это знаете? — недоуменно воскликнула Ивон, и Карл отозвался ей в тон:

— Да. Вы просто Пинкертон.

— Приходилось быть внимательной к тем, кого мой внук избрал в качестве своих наставников. Его выбор был правильным — мне нравятся обожженные жизнью ветераны. — После паузы я продолжила: — Вначале я опасалась вас, Карл. Вы могли очень дурно повлиять на моего внука, но, к счастью, подвернулась Дженни, которая увлекла его на более безопасный путь. И вас я тоже побаивалась, Ивон. Вы представлялись мне слишком сухой, о таких студенты говорят: «Ловкая, но бездушная еврейская интеллектуалка». Но то, как вы пестовали своего друга-писателя, стало для меня одним из лучших любовных романов последнего времени. Так что по части душевных мук вы для меня как брат и сестра. Поэтому я предлагаю вспомнить тот разговор, который мы прервали несколько недель назад. Карл, собираетесь ли вы возвратиться в Дрезден? И если да, то на каких условиях? — Он сидел, задумавшись, а я за десять минут до полуночи включила телевизор и, когда истекали последние мгновения 1991 года, сказала:

— Хорошо, что этот год прошел! Кто сможет вынести еще один такой год? — Но затем несколько изменила свое суждение. — Были, конечно, и хорошие моменты, которыми судьба всегда вознаграждает за терпение.

Когда в Нью-Йорке истекли последние секунды старого года и ликование огромной толпы заполнило комнату, я встала, поцеловала Стрейберта и обняла Ивон, стараясь при этом, чтобы они оказались рядом и, поздравляя друг друга с Новым годом, не смогли уклониться от поцелуя.

Вскоре гости засобирались домой, и я достала из книжного шкафчика в большой комнате антологию, подаренную мне мужем несколько лет назад во время поездки по Англии. Мне нравилось сидеть такими зимними ночами, как эта, с книгой в руках, представляя себя заточенной в средневековом замке. Когда гости ушли, я устроилась в глубоком кресле под лампой с книгой на коленях. Горничная выключила верхний свет и оставила меня почти в полной темноте.

И тут со мной произошла странная вещь. Глядя на знакомые строчки «Святой Агнес», я всем своим существом ощутила, что они потеряли для меня свою прелесть и больше не волнуют меня. Пришедшие из другого века, они казались чуть ли не избитыми, пустыми и ничего не значащими. Все в них было предсказуемо, лишено свежести и смысла. Перелистывая длинную поэму, я видела фразы, отличавшиеся лишь формой от банальных рифм Лонгфелло, которые высмеивал мой внук. Наконец мне стало понятно, почему Карл Стрейберт, Эзра Паунд и Девлан выступали за диалог между интеллектуалами, исполненный высокого смысла и возвышенных чувств.

Раскрытая книга лежала на коленях, но не она занимала мои мысли. В голове у меня засели слова Ивон, которые я раньше осуждала, а теперь находила вполне справедливыми: «Сентиментальные романы Лукаса Йодера о немецкой Пенсильвании и забавные истории Дженни Соркин про футбол доступны и доставляют удовольствие всякому, кто умеет читать, тогда как Стрейберт, Паунд и Тимоти стремятся к общению на более высоком уровне».

Время приближалось к двум часам, а из головы у меня не выходила пугающая мысль: «Стрейберт был прав. Если популярный роман сегодня находится там, где была популярная поэзия в 1850 году, тогда наш роман наверняка постигнет участь нашей поэзии, когда все более и более блестящие романы будут находить все меньше и меньше читателей». Расстроенная этой безрадостной перспективой, я не могла уснуть и все сидела в кресле, не притрагиваясь к раскрытой книге стихов.

Новогодняя ночь не закончилась на этой печальной ноте. Когда я уже собиралась подняться в свою спальню, зазвонил телефон и в трубке послышалось:

— Миссис Гарланд? — Я не сразу сообразила, что это была Ивон.

— Вы откуда звоните, дорогая? — спросила я.

— Из своего дома, — ответила она. — Можно мне подъехать к вам?

— В такой час? Это может быть небезопасно. Хотя нам с вами есть о чем поговорить.

— Когда Карл подвозил меня, я очень надеялась, что он зайдет. Так и случилось. Мы вначале поговорили о его удачной работе над рукописью Тимоти. И хотя он всегда с подозрением относился к Дженни Соркин, но на этот раз с искренним удовольствием выслушал, что в «Книге месяца» мне шепнули: если мы подождем с публикацией «Большой шестерки» до открытия футбольного сезона, они берутся издать ее. Какой успех для начинающей писательницы!

— Но не из-за этого же вы позвонили мне?

— Нет. Я волновалась, как школьница перед первым поцелуем. Не знала, как начать, но в конце концов выпалила: «В словах миссис Гарланд есть здравый смысл: вы вполне могли бы переехать к ней — разница в возрасте у вас довольно значительная, поэтому сплетен не будет».

— И что он ответил? — спросила я.

— Ничего. Стоял и молчал. Мне даже показалось, что он не слышит меня. Наверное, вспомнил своего великого Девлана, потому что достал платок и вытер глаза. «Да высморкайтесь же вы как мужчина!» — вырвалось у меня. Это было гадко с моей стороны, но так уж получилось.

— Он, должно быть, как-то отреагировал на это!

— Нет. Он спросил совершенно упавшим голосом: «Вы тоже одиноки?» И я сказала: «Ужасно. Зачем же мне было тогда переезжать в Дрезден, как не для того, чтобы обрести таких людей, как Цолликоффер. Или миссис Гарланд. Или вы».

— И что же он?

— Он отступил назад и смотрел на меня изучающе. И когда я подняла глаза, то увидела перед собой совершенно другого человека. Не было больше того неуверенного интеллигента, сломленного смертью Девлана. Не было больше молодого профессора, травмированного убийством своего лучшего ученика. Он стал даже выше ростом, осанистее, а в голосе явно прибавилось силы.