Романсеро
Шрифт:
Стаей барок и челнов
Озеро меж тем покрылось;
Тучи стрел неслись оттуда
На мосты, плоты и гати.
Правда, и в своих же братьев
Попадали мексиканцы,
Но сражали также многих
Благороднейших идальго.
На мосту четвертом пал
Кавалер Гастон, который
Знамя нес с изображеньем
Пресвятой Марии-девы.
В знамя это попадали
Стрелы мексиканцев часто;
Шесть из этих стрел остались
Прямо в сердце у Мадонны,
Как мечи златые в сердце
Богоматери скорбящей
На иконах, выносимых
В пятницу страстной недели.
Дон Гастон перед кончиной
Знамя передал Гонсальво,
Но и он, сражен стрелою,
Вскоре пал. В тот самый миг
Принял дорогое знамя
Кортес, и в седле высоком
Он держал его, покуда
К вечеру не смолкла битва.
Сотни полторы испанцев
В этот день убито было;
Восемьдесят их живыми
К мексиканцам в плен попало.
Многие, уйдя от плена,
Умерли от ран позднее.
Боевых коней с десяток
Увезли с собой индейцы.
На закате лишь достигли
Кортес и его отряды
Твердой почвы -- побережья
С чахлой рощей ив плакучих.
II
Страшный день прошел. Настала
Бредовая ночь триумфа;
Тысячи огней победных
Запылали в Мехико.
Тысячи огней победных,
Факелов, костров смолистых
Ярким светом озаряют
Капища богов, палаты.
И превосходящий все
Храм огромный Вицлипуцли
Что из кирпича построен
И напоминает храмы
Вавилона и Египта -
Дикие сооруженья,
Как их пишет на картинах
Англичанин Генри Мартин.
Да, узнать легко их. Эти
Лестницы так широки,
Что по ним свободно всходит
Много тысяч мексиканцев.
А на ступенях пируют
Кучки воинов свирепых
В опьяненье от победы
И от пальмового хмеля.
Эти лестницы выводят
Через несколько уступов
В высоту, на кровлю храма
С балюстрадою резною.
Там на троне восседает
Сам великий Вицлипуцли,
Кровожадный бог сражений.
Это -- злобный людоед,
Но он с виду так потешен,
Так затейлив и ребячлив,
Что, внушая страх, невольно
Заставляет нас смеяться...
И невольно вспоминаешь
Сразу два изображенья:
Базельскую "Пляску смерти"
И брюссельский Меннкен-Писс.
Справа от него миряне,
Слева -- все попы толпятся;
В пестрых перьях, как в тиарах,
Щеголяет нынче клир.
А на ступенях алтарных
Старичок сидит столетний,
Безволосый, безбородый;
Он в кроваво-красной куртке.
Это -- жрец верховный бога.
Точит Он с улыбкой ножик,
Искоса порою глядя
На владыку своего.
Вицлипуцли взор, его
Понимает, очевидно:
Он ресницами моргает,
А порой кривит и губы.
Вся духовная капелла
Тут же выстроилась в ряд:
Трубачи и литавристы -
Грохот, вой рогов коровьих...
Шум, и гам, и вой, и грохот.
И внезапно раздается
Мексиканское "Те Deum"1,
Как мяуканье кошачье,-
Как мяуканье кошачье,
Но такой породы кошек,
Что названье тигров носят
И едят людское мясо!
И когда полночный ветер
Звуки к берегу доносит,
У испанцев уцелевших
Кошки на сердце скребут.
У плакучих ив прибрежных
Все они стоят печально,
Взгляд на город устремив,
Что в озерных темных струях
Отражает, издеваясь,
Все огни своей победы,
– ----------------
1 "Тебя, бога (хвалим)".-- католический-гими (лат.).
И гладят, как из партера
Необъятного театра,
Где открытой сценой служит
Кровля храма Вицлипуцли
И мистерию дают
В честь одержанной победы.
Называют драму ту
"Человеческая жертва";
В христианской обработке
Пьеса менее ужасна,
Ибо там вином церковным
Кровь подменена, а тело,
Упомянутое а тексте, --.
Пресной тоненькой лепешкой.
Но на сей раз у индейцев
Дело шло весьма серьезно,
Ибо ели мясо там
И текла людская кровь,
Безупречная к тому же
Кровь исконных христиан,
Кровь без примеси малейшей
Мавританской иль еврейской.
Радуйся, о Вицлипуцли:
Потечет испанцев кровь;
Запахом ее горячим
Усладишь ты обонянье.
Вечером тебе зарежут
Восемьдесят кабальеро -
Превосходное жаркое
Для жрецов твоих на ужин.
Жрец ведь только человек,
И ему жратва потребна.
Жить, как боги, он не может
Воскуреньями одними.
Чу! Гремят литавры смерти,
Хрипло воет рог коровий!
Это значит, что выводят
Смертников из подземелья.
Восемьдесят кабальеро,
Все обнажены позорно,
Руки скручены веревкой,
Их ведут наверх и тащат,
Пред кумиром Вицлипуцли
Силой ставят на колени