Романсеро
Шрифт:
Цареубийцы на свете бывали.
Король их Карл, заточен в Уайтхолл,
Бессонную ночь перед казнью провел:
Под самым окном веселился народ
И с грохотом строили эшафот.
Французы немногим учтивее были:
В простом фиакре Луи Капета
Они на плаху препроводили,
Хотя, по правилам этикета,
Даже и при такой развязке
Надо возить короля в коляске.
Еще было хуже Марии-Антуанетте,
Бедняжке совсем отказали в карете:
Ее в двуколке на эшафот
Повез не придворный, а санкюлот.
Дочь Габсбурга рассердилась немало
И толстую губку надменно поджала.
Французам и бриттам сердечность чужда,
Сердечен лишь немец, во всем и всегда.
Он будет готов со слезами во взоре
Блюсти сердечность и в самом терроре.
А оскорбить монарха честь
Его не вынудит и месть.
Карета с гербом, с королевской короной,
Шестеркою кони под черной попоной,
Весь в трауре кучер, и, плача притом,
Взмахнет он траурно-черным кнутом,-
Так будет король наш на плаху доставлен
И всепокорнейше обезглавлен.
x x x
В Германии, в дорогой отчизне,
Все любят вишню, древо жизни,
Все тянутся к ее плоду,
Но пугало стоит в саду.
Каждый из нас, точно птица,
Чертовой рожи боится.
Но вишня каждое лето цветет,
И каждый песнь отреченья поет.
Хоть вишня сверху и красна,
Но в косточке смерть затаила она.
Лишь в небе создал вишни
Без косточек всевышний.
Бог-сын, бог-отец, бог -- дух святой,
Душой прилепились мы к троице
И, к ним уйти с земли спеша,
Грустит немецкая душа.
Лишь на небе вовеки
Блаженны человеки,
А на земле все грех да беда,-
И кислые вишни, и горе всегда.
ПО СЮ И ПО ТУ СТОРОНУ РЕЙНА
Пыл страстей и такта узы,
Пламя роз в петлицах блузы,
Сладость ласки, лжи гипноз,
Благородство грешных поз,
Вихрь и жар любовных грез -
В том искусны вы, французы!
А германский дух померк,
В злобу рок его поверг,
Из глубин сознанья бьет он,
Злой наш дух! И все растет он,
Ядом весь ;почти зальет он
Твой бочонок, Гейдельберг:!
ЮДОЛЬ СТРАДАНИЙ
Гуляет ветер на чердаке,
В постель задувает сквозь дыры.
Там две души-горемыки лежат,
Так бледны, так слабы и сиры.
и шепчет душа-горемыка другой:
"Обвей меня крепче рукою,
Прижмись губами к моим губам,
И я согреюсь тобою",
Другая душа-горемыка в ответ:
"Твой взор -- защита от боли,
От голода, холода, нищеты,
От этой проклятой юдоли".
И плакали, и целовались они
В своей безысходной печали,
Смеялись и даже запели потом,
И наконец замолчали.
А днем на чердак пришел комиссар
С ученым лекарем вкупе,
И тот усмотрел, что смерть налицо
И в том и в этом трупе.
И он разъяснил: "При желудке пустом
Их, верно, стужа убила.
Возможно, что смерть их уже стерегла
И только 'быстрей-шстушша".
И веско добавил: "В такой мороз
Отапливать надо жилище,
А спать на пуховиках,-- но суть,
Конечно, в здоровой пище".
ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ МАССЫ
"Блины, которые я отпускал до сих пор за три серебряных гроша,
отпускаю отныне за два серебряных гроша. Все зависит от массы".
Засел в мою память прочней монументов
Один анонс -- для интеллигентов
Борусской столицы когда-тал он
В "Интеллигенцблатт" был помещен.
Берлин! Столица борусехой страны!
Цветешь, ты свежестью весны,
Как пышных лип твоих аллеи....
Все так же ли ветер их бьет, не жалея?
А как твой Тиргартен? Найдется? ль в нем
тварь,
Что хлещет пиво, как и встарь,
С женой в павильоне, под ту же погудку:
Мораль -- душе, а борщ -- желудку?
Берлин! Ты каким предаешься шотехам?
Какого разиню приветствуешь смехом?
При мне еще Нанте; не снился берлинцам.
В ту пору только чушь мололи
Высоцкий с пресловутым: кронпринцем,
Что ныне ерзает на престоле.
Теперь в короле: не признать, балагура -
Голова под короной повисла понуро.
Сего венценосца сужу я нестрого,
Ведь мы друг на друга походим немного.
Оа очень любезен, талантлив, притом,-
Я тоже был бы плохим королем.
Как я, не питает он нежных чувств
К музыке -- чудовищу искусств;
Поэтому протежирует он
Мейербера -- музыке в урон.
Король с него денег не брал,-- о нет!
–
Как об этом гнусно судачит свет.
Ложь! С беренмейеровских денег
Король не разбогател ни на пфенниг!
И Беренмейер с неких пор
Королевской оперы дирижер,
Но за это ему -- награда одна:
И титулы и ордена -
Лишь "en monnaie de signe"1. Так вот:
За roi de Prusse2 проливает он пот.
Как только начну Берлин вспоминать,
Университет я вижу опять.