Росхальде
Шрифт:
Он говорил так спокойно, что и она переборола себя. Ах, было еще много, бесконечно много всего, что ей хотелось высказать ему, за что она хотела поблагодарить или упрекнуть его. Но она понимала, что он прав. Все то, что она воспринимала еще как живую и горькую действительность, видимо, уже превратилось для него в отжившее прошлое. Надо было смириться и забыть о том, что миновало. Поэтому она внимательно и покорно выслушала его наставления, поражаясь тому, с какой основательностью он все продумал и ничего не забыл.
О разводе не было сказано ни слова. Этим можно будет заняться потом, когда он вернется из Индии.
После обеда они отправились на станцию. Там уже был Роберт с многочисленными чемоданами. В шуме и дыме большого вокзала с прозрачной крышей Верагут посадил жену и сына в вагон, купил для Альберта журналы и передал ему багажную квитанцию, подождал у окошка до отхода поезда, помахал на прощанье шляпой и до тех пор смотрел вслед поезду, пока Альберт не отошел от окна.
На обратном пути Роберт рассказал ему о разрыве своей опрометчивой помолвки. Дома уже ждал столяр, который должен был сколотить ящики для его последних картин. Когда они будут упакованы и отправлены, вслед за ними отправится и он. Ему очень хотелось уехать.
Но вот и столяр кончил свое дело. Роберт с единственной оставшейся служанкой работал в господском доме, они надевали на мебель чехлы, закрывали окна и ставни.
Верагут медленно прошелся по мастерской, заглянул в гостиную и спальню, вышел из домика и обошел пруд и парк. Он ходил здесь сотни раз, но сегодня все — дом и сад, озеро и парк, — казалось, напоминало ему об одиночестве. Холодный ветер шелестел желтеющей уже листвой и нагонял низко нависшие вереницы лохматых дождевых туч. Художник зябко поежился. Теперь уже здесь не было никого, о ком надо было заботиться, с кем надо было считаться, перед кем сохранять невозмутимость, и только сейчас, в этом холодном одиночестве, он ощутил тревогу бессонных ночей, лихорадочную дрожь и всю разрушительную усталость последних дней. Он ощущал ее не только головой и телом, она коренилась глубже, в душе. В эти дни погасли не только последние радостные огоньки молодости и надежды; однако холодное одиночество и беспощадная трезвость не пугали его.
Бродя по мокрым дорожкам, он настойчиво прослеживал нити своей жизни, незамысловатая ткань которой никогда так ясно и полно не представала его глазам. И он, ничуть не огорчаясь, пришел к выводу, что все жизненные дороги пройдены им вслепую. Он ясно видел, что, несмотря на все попытки и на никогда не угасавшую в нем тоску, он прошел мимо сада жизни. Ни разу не испытал он всей полноты любви, ни разу вплоть до этих последних дней. Только у постели умирающего сына он изведал свою единственную настоящую запоздалую любовь, впервые забыл о себе, преодолел себя. И это навсегда останется его глубоким переживанием, его маленьким достоянием.
Ему оставалось теперь только его искусство, в котором он никогда прежде не был так уверен, как сейчас. Ему оставалось утешение стоящих вне жизни, тех, кому не дано самим приблизить эту жизнь к себе и испить из ее чаши; ему оставалась странная, холодная и в то же время неукротимая страсть созерцания, наблюдения и тайного, гордого сотворчества. В этом ненарушимом одиночестве, в этой холодной жажде творчества заключался смысл оставшейся ему жизни; следовать, не уклоняясь, этой звезде стало отныне его судьбой.
Он глубоко вдыхал влажный, горьковатый воздух парка, и ему казалось, что с каждым шагом он отталкивает от себя прошлое, как отталкивают от берега ставший ненужным челн. В его испытаниях и в его прозрении не было разочарования; полный упрямства и страстного желания творить, смотрел он навстречу новой жизни, которая представлялась ему уже не робким блужданием впотьмах, а крутым и смелым подъемом в гору. Позже, и, быть может с большей горечью, чем другие мужчины, простился он со сладкими сумерками юности. И вот теперь, постаревший и нищий, стоял он в ясном свете дня и не собирался терять из него ни одной драгоценной минуты.