Рота
Шрифт:
Подполковник долго молчал и наконец сказал в сторону:
– Ничего, я отпишусь… Мало ты еще умирал, сынок. Боюсь, не слетаемся мы…
…«Вертушка» добросила эвакуированный взвод Числова прямо на родной «бугорок» – благо что он был «по пути». Правда, командир вертолета не выключал двигателей – топливо заканчивалось. Числов даже ни познакомиться, ни толком поблагодарить подполковника не успел. Руку только пожал. А еще они в глаза друг другу посмотрели. И в этом обмене взглядов было все. Иногда слова бывают лишними…
…Конечно, при таких потерях о десантировании роты речь уже не шла – даже если бы вдруг прибыли все необходимые вертолеты. Самохвалов доложился «наверх», выслушав доклад Числовая. Ротный ничего не стал говорить капитану – молча обнял и отправил в баню…
…Ближе к вечеру из моздокского госпиталя прибыл эвакуатор Ми-8 под прикрытием двух «крокодилов» – Ми-24. Субтильный медик-старлей, руководивший эвакуацией, прибыл, судя по внешнему виду, прямо из операционной – на нем были ярко-зеленые штаны, такая же рубаха и шапочка и только поверх этого «прикида» – бушлат. Он метался с капельницами между раненых, не обращая внимания на крики пожилого уже вертолетчика в обшарпанном оранжевом шлеме с надписью «Майер» под полустертой птичьей эмблемой:
– Темнеет быстро! Я вообще никуда, на хер, не полечу! Лучше сразу охрану ставь!
Кто-то из грузивших «трехсотых» десантников, вступился за медика:
– Заткни клюв, стрекозел!
Вертолетчик завертел головой, пытаясь понять, кто это крикнул, конечно, не понял, махнул рукой и забормотал уже тише, так, что и не разобрать почти было:
– …Сказали: сел – не выключайся, сразу – взлет. В темноте… нижняя кромка… «скальпель» херов… над Бамутом…
На него не обращали внимания.
Старлей быстро сделал Димке Гущину, пришедшему в себя только на «бугорке», укол и одобряюще улыбнулся:
– Погоди, земляк… Это – тьфу, царапина… Мы щас…
Гущин дрогнул уголками губ и снова закрыл глаза.
…Старлей глянул на окровавленный циферблат часов – они были надеты прямо поверх длинных (до локтей) перчаток – и закричал почему-то не Самохвалову, а прапорщику-медику Марченко:
– Слышите, фельдшер?! Все! Ни «двухсотых», ни с иссечением не беру. Все! У меня места нет – бак в салоне! Все! Майер – поднимайте «крокодилов»!
Ми-8 и два Ми-24 быстро ушли в темнеющее небо, оставив на бугорке убитых – им все равно уже нельзя было помочь – и посеченного осколками пулеметчика Феофанова, ранения которого допускали, по крайней мере, не срочную эвакуацию…
Феофанов сидел, привалившись к колесу «таблетки» «Короткий тупорылый „уазик“-вагончик.». Он кутался в синее солдатское одеяло, из-под которого виднелась разорванная окровавленная майка. Его трясло, а когда затих шум вертолетов, стало слышно, что парень рыдает во весь голос. Самохвалов молча погладил раненого по голове, вздохнул и пошел прочь. Прапорщик Марченко накинул на Феофанова свой необъятный бушлат и попытался успокоить парня:
– Ну-ну… Щас. Мы тебя в нашу санчасть… Не хуже госпиталя. Только баб нет… Еще мазью смажем, перебинтуем начисто…
Феофанов продолжал плакать, и прапор заговорщицки подмигнул ему:
– Сто грамм примешь? Тебе и не надо в госпиталь…
Феофанов кивнул, но заревел почему-то еще громче. Отчаявшись, Марченко пнул пулеметчика сапогом под коленку, потом под другую:
– Видишь, ноги – целы! И руки, блядь, на месте! Для пущей убедительности прапор еще сунул Феофанову под нос здоровенный кулачище:
– А это видишь?!
– Да-а, – сказал Феофанов, догадливо перемогая свою истерику. Марченко кивнул и перевел взгляд на завернутые в плащ-палатки тела.
– А пацаны вот уже ни хера не увидят…
…Вечернее построение проходило уже в темноте, как только в роту примчался полковник Примаков. Голос Самохвалова срывался на февральском ветру:
– …Головные уборы снять! Вечная память десантникам разведвзвода, павшим смертью храбрых при выполнении боевого задания. Младший сержант Крестовский Виктор Павлович. Ефрейтор Петров Александр Петрович. Рядовой Кныш Юрий Евгеньевич. Рядовой Сухоручко Виталий Иванович…
(Сухоручко умер от ранений уже на «бугорке». Марченко еще говорил, что это ранение, в принципе, не было смертельным, просто «сердце шока не приняло».)
– …Головные уборы надеть!…
Погибших поминали ночью – кто как. Бойцы в основном, конечно, «всухую». Но у некоторых были заначки. Маугли, Веселый и Ара отправились к разведчикам с половиной фляжки водки. Веселый, Грызун и погибший Крестовский корешились, так как были «земами» – все трое из Питера. На всех водки хватило, буквально чтобы чуть лизнуть. Выпили молча. Потом, закурив, Маугли сказал:
– Да… У Вити классный дембельский альбом был. Аккуратный такой. Маленький, но все – чики-чики…
Через паузу Кузьмин помянул Кныша:
– Кнышка, кабы жив был – опять бы пошел на покойников смотреть. Он говорил – волю закаляет.
Помолчали еще, потом шмыгнул носом Грызун:
– А Петров мне говорил, что у него деваха «залетела». Когда он в отпуск ездил. Еще советовался, типа, может, написать, чтоб оставила? Я отсоветовал…
– А Сухоручко все сеструхе своей писал. Ага. Она близняшка его. Он еще прикалывался, что такой приказ вроде есть в Министерстве обороны – чтобы во время срочной службы близнецов не разлучать. Так он говорил, что сеструха евоная тут бы шороху навела…
– Ладно, пацаны… Хорош, а то… А им-то теперь все уже по барабану…
…Офицеры, прапорщики и несколько контрактников постарше собрались в завьяловской палатке. У Мити – потому что все погибшие были из его взвода. Не было только Самохвалова и Числова. Импровизированный – из ящиков – стол накрыли «трофейной» ковровой дорожкой. В центре в четырех небольших кучках – личные вещи погибших: групповые фотографии, крестики, игрушка «Тетрис», разбитые часы, зажигалки, письма, смятая фляга, какая-то непонятная фигурка из кости. И только в одной кучке – медаль «За боевые заслуги» и удостоверение к ней. Это была медаль снайпера Крестовского. На остальных «наградные» не писали. Вокруг этих нехитрых пожитков стояли колпачки от мин с налитым в них спиртом. Их пока никто в руки не брал. Все сидели молча, в основном глядя в раскисший земляной пол. Завьялов в который раз уже сказал: