Рубедо
Шрифт:
Приятное место для отправления естественных надобностей.
Губы дрогнули, но так и не сложились в усмешку: снаружи торжественно грянул оркестр.
Марго замерла, борясь с желанием броситься к парадному входу, в толпу поджидающих гостей, увидеть, как в окружении гвардейцев на алую дорожку ступает императорская чета…
Не торопись, Маргарита. Однажды ты уже поспешила и лишь усугубила ситуацию. Хорошо, если еще не взяли под постоянный и неусыпный контроль полиции, как грозил инспектор Вебер.
Сосущая тревога скрутила желудок. Стиснув зубы, Марго ждала, пока снаружи не стихнет музыка, восторженные голоса, торопливый топот, пока не захлопают двери партера, и первый звонок не возвестит о готовности начать премьеру.
Только тогда Марго выскользнула из уборной и опасливо, ступая по краю ковровой дорожки, просеменила к дверям.
В приоткрытую щель хорошо виднелся битком забитый партер и бенуар, край сцены и пустая ложа, драпированная все тем же алым бархатом. Пустовали массивные кресла, украшенные золотыми вензелями, и тяжелые портьеры не колыхнулись даже после второго звонка.
«Они не приехали», — обожгло догадкой.
Ладони взмокли, кровь бросилась к лицу, и Марго отклонилась, боясь, что кто-то из партера — инспектор Вебер? Пошел ли он на премьеру один? А, может, не один, а с более сговорчивой дамой? — увидит ее заалевшие щеки.
Тогда к дьяволу подготовку, полные мучительных сомнений ночи, риск оказаться раньше времени узнанной и пойманной…
«К дьяволу, — повторил покойный муж. — Для шлюх и отступников в аду приготовлен отдельный котел. Мы встретимся там, грязная свинка. Мы будем оба гореть!»
Застонав, Марго коснулась пальцами груди, но так и не осенила себя крестным знамением, молитвы не вспоминались.
Сегодня она окончательно отступилась от Бога. Сегодня она совершит великий грех!
Гимн грянул, заставив Марго подпрыгнуть. И вслед за ней партер захлестнула шелестящая волна — кринолинов и фраков, атласа и бархата, шляпок и вееров, — зрители вставали со своих мест, торопясь приветствовать его величество кайзера.
— Боже! Храни императора! — многоголосье хора эхом отразилось от купола и стен. — Нашего доброго Карла Фридриха! Живи долго, наш император, в ярчайшем блеске счастья!
А вон и он сам — осанистый и степенный, в белоснежном кителе, опоясанном атласной лентой. Золото искрится на эполетах и Ордене Золотого Руна, круглые щеки окаймлены бакенбардами, усы приподняты сдержанной полуулыбкой. Отсюда он — далекий и блистающий, — как сахарная фигурка на свадебном торте.
— Счастье и слава нашей милой императрице! Пусть благодать прольется с небес на всю династию Эттингенов!
Но кресло по левую руку от императора — то, которое должна занять императрица, — пустует, зато по правую стоит наследник — такой же сахарно-белый, как и кайзер, с алой лентой через плечо, с той же дежурной полуулыбкой, но совершенно не похожий на его величество. Кронпринц стройнее, выше, щеки и подбородок выбриты совсем не по авьенской моде, и волосы — как отголосок пожара.
— Благодать Божья в руках Спасителя! Даруй любовь и благословение, пусть твой божественный свет озаряет империю! Авьен будет стоять вечно!
— Слава Спасителю! — покатился по рядам робкий шепоток, а потом все смелее, громче. — Благослови, Боже!
Спаситель поднял руку. Улыбка, как приклеенная, не сходила с его лица. Глаза янтарно блеснули и обратились прямо в пылающее лицо Марго. Она поспешно закрыла дверь и привалилась к ней спиной, заглушая аплодисменты. Сердце отчаянно колотилось, в горле комом стояла злость.
Ничто не остается безнаказанным.
Ни подлость, ни лжесвидетельство, ни человеческая жестокость, ни равнодушие. За каждый поступок надо отвечать, и если Бог не призывает к ответу, то призовет она, Марго. И свершит суд по своему разумению и справедливости.
Гимн смолк. Раздался третий звонок, и узкая полоска света, пробивающаяся сквозь щель, померкла.
«Ну и грязная же ты девка! А я говорил, что силенок не хватит! Говорил, что не сможешь!»
«Смогу!» — стиснула зубы Марго.
Не ради себя. Ради тех, кого оклеветали. У кого отобрали даже надежду. Ради маленького Родиона.
Выскользнув из-за занавески, щелкнула замком.
Он услышал, а, может, уловил движение позади себя, но сделать ничего не успел.
Стилет выскользнул из рукава, блеснул остро и холодно, кольнул шею над тугим воротником.
— Осторожнее, ваше высочество, — хрипло сказала Марго, вдавливая лезвие в оголенную кожу. — Не оборачивайтесь и не кричите, иначе… я убью вас.
Он не повернулся и даже не вздрогнул, только осведомился:
— Кто вы такая? Что нужно?
Спросил спокойно и буднично, словно находился на званом вечере, а не с расстегнутыми штанами в уборной.
— Не узнали…
Конечно, откуда ему узнать? Она — лишь мотылек, отчаянно бьющийся в чужое окно. Не услышат, не впустят.
— Я хочу восстановить справедливость. Вы отказали мне.
— Я отказывал многим женщинам.
В голосе его высочества — явная насмешка. Не принимает всерьез? Ему придется, потому что не все мотыльки погибают, разбиваясь о стекло. Иногда они превращаются в ос.
— Я ваша просительница, а не любовница.
Короткая пауза, затем ответ:
— Что ж, это все меняет, — и через паузу снова: — Разрешите хотя бы застегнуть брюки? Весьма неловко стоять перед фрау в столь неподобающем виде.
Шевельнулся, но тотчас застыл, почувствовав короткий укол под нижнюю челюсть.
— Меня этим не смутить, — холодно ответила Марго, крепче сжимая стилет. — И советую не двигаться, иначе…
— Убьете? — перебил кронпринц. — В таком случае, потрудитесь переместить руку немного правее, там находится яремная вена. Смерть наступит через двенадцать секунд интенсивной кровопотери.