Рубедо
Шрифт:
Марго не заметила, когда его высочество стянул перчатку и коснулся чаши. Но увидела, как по ее ободку побежали искры, как промасленный фитиль вспыхнул и занялся пламенем, на миг выжелтившим лицо Спасителя — неподвижное и точно неживое.
Вскрикнув, она отшатнулась назад и раздавила каблуком несчастную розу.
Ноздри уловили душный запах дыма.
Обугленной древесины.
Горелых тряпок…
От страха замутило, воздух перед глазами сгустился и задрожал. Поэтому Марго следила, точно во сне, как новобрачные, а за ними императорская чета спустились на мостовую, как гвардейцы принялись очищать площадь, как подкатили экипажи с открытым верхом, и первым подсадили ее величество императрицу, затем — невесту, а следом император вскочил на подножку и привстал, приветствуя народ.
Толпа взревела и смяла оцепление.
— Назад! Назад!
Первые залпы — в воздух. Запахло порохом и дымом.
Марго ухватили за локоть, потащили в оцепление, в тень, в безопасность. Наверное, Вебер? Она не заметила, кто.
Зато заметила, как от толпы отделился невзрачный человек в потрепанной кепке.
Он прорвался через оцепление и бежал прямо к экипажам. В руках что-то страшно блестело… не дуло ли револьвера?
Грудь обдало жаром. Подавшись вперед, Марго вскрикнула:
— Генрих!
Глаза кронпринца янтарно блеснули, отражая полуденное солнце.
Одним прыжком — совершенно не по-королевски, — преодолев расстояние до кареты кайзера, его высочество выбил револьвер из рук нападающего и ударил того в скулу.
Марго услышала треск, показавшийся ей слишком громким даже на фоне выстрелов и ржания перепуганных лошадей.
Потом человек вспыхнул, как факел.
Его крик — по-звериному хриплый и страшный, — заставил внутренности сжаться. И Марго затряслась, точно ее саму коснулась огненная ладонь. Точно ее саму опалило пламя. Точно она была не здесь, а…
… далеко, далеко, в доме, охваченном пламенем. Рушились деревянные перекрытия, хрустело под ногами стекло. И кто-то — Родион! — тоненько звал ее:
— Рита! Ри-ита!
Дым разъедал легкие и глаза. Ничего не видя перед собой, она шарила ладонями в пустоте, кашляла, падала, ползла, вставала и шла снова, чтобы найти и спасти…
— Спасти! — закричала, теряя разум от накатившего страха и билась в чужих руках. — Спасите его! Пожа… Родиона! Спаси…!
Она кричала.
Кричали люди.
Мелькали под солнцем медные каски пожарных и, кажется, тоже вспыхивали, мгновенно покрываясь угольной коростой. Небо быстро теряло краски: его затягивал дым. Тогда Марго казалось, что она слышит шорох огненных крыльев Холь-птицы: однажды восстав из пепла, она погружала в пепел и тьму вечный Авьен, и собравшихся здесь людей, и задыхающуюся, теряющую сознание Маргариту.
Ротбург, церемониальный зал.
Под ослепительно-белым светом огромных электрических люстр Генрих чувствовал себя особенно неуютно. Может, и прав был отец, когда противился веяниям нового времени — в его кабинете не было ни телефона, ни электрического освещения. Теперь алая ковровая дорожка — как линия на ладони. И сам Генрих — выступающий под руку с новобрачной, вслед за оберцеремонимейстером и императорской четой, — открыт сотням оценивающих глаз.
Шли, точно на эшафот.
Невеста — нет, нет, теперь уже законная супруга в болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит их — Господи, помоги! — держала его под локоть с ощутимой опаской. Перчатка, обтягивающая ее ладонь, темнела от влаги, да и сам Генрих страдал от невозможности вытереть с шеи пот, от духоты и жажды, от зуда в стигматах и от того, что бал все-таки состоялся, как он ни настаивал на отмене.
— Никто из моих подданных не пострадал, — официально заявил его величество кайзер. — Кроме самого преступника. Его доставят в тюремный госпиталь, а после допросят и казнят. Торжественная часть во славу Спасителя и его супруги состоится сегодня же вечером.
И, оставшись наедине с императрицей и Генрихом, отметил:
— В конце концов, это не первое покушение. Бог милостив ко мне, в тот раз клинок наткнулся на металлическую пуговицу, и я отделался легким испугом.
— Тогда вам помог адъютант, дорогой Карл, — с дрожью в голосе напомнила Мария Стефания. Она была нездорово бледна, но держалась, как подобает императрице. — А сегодня — собственный сын. — И, помолчав, добавила совсем тихо: — А вы все еще не поблагодарили его за спасение.
— Какие пустяки, матушка, — в растерянности ответил на это Генрих, вздрагивая от гуляющего под кожей огня и неясного, почти сумасшедшего возбуждения. — Мой долг, как Спасителя…
— Ваш долг, сударь, заключается в служении Богу и империи, — резко перебил его кайзер. — Дарованная вам сила призвана защищать ваш народ, а не убивать.
— Я и защищал! — опешив, возразил Генрих. — Вас! Моего отца и императора Авьена!
— А заодно опалили бедняге полголовы. Ловить государственных преступников — долг полиции и солдат, и я спрошу с министров, отчего они не озаботились безопасностью. Но вы, сударь, — взгляд под нависшими бровями окаменел, — вы обязаны помнить о предназначении и сдерживать себя впредь! Иначе я буду вынужден согласиться с его преосвященством, что вы стали слишком опасны.
Слова засели в мозгу мигренозной иглой, и жгли, подобно стигматам.
Отец прав.
Дьюла отвратительно прав.
Он мог не сдержаться. Убить. Не только преступника, но и десятки безвинных людей!
«Вы Спаситель, ваше высочество, — всегда втолковывал учитель Гюнтер, хищно кружа подле маленького Генриха, когда тот по своей воле стягивал перчатки или жаловался на боль, и зловеще поигрывая розгой. — До означенного часа никогда — никому и никогда! Зарубите себе на носу! — ни при каких обстоятельствах, вы не должны причинять вред!»
Спаситель?
Чудовище!
В груди поднималось глухое отчаяние, воздуха не хватало и хотелось морфия.
Придержав саблю, Генрих тяжело опустился в обитое бархатом кресло по правую руку от императора и отметил, как равийская принцесса — а ныне кронпринцесса Священной империи, — совсем неизящно плюхнулась в соседнее. С ее припухшего лица не сходило выражение тупого испуга. Кого она испугалась больше? Нападающего? Или собственного супруга?
Генрих с досадой сжал подлокотники кресла, загоняя внутрь беснующийся огонь. И слепо глядел в потолок, пока гости подходили выразить почтение: сперва, конечно, тесть и теща — их сиятельства Конрад и Анна, престарелые и раздувающиеся от гордости и обожания. Теща все порывалась поцеловать Генриху руку, но ее быстро оттеснили в сторону, и место сейчас же заняли кронпринцессы Ингрид и Софья, прибывшие вместе с детьми и мужьями.